Каносса поражала множеством помещений. Иногда - самого странного назначения. Например, помещение для приемки новых книг. Огромный зал с высокими окнами, драгоценные мозаики на полах, на стенах - цветные изображения фигур четырех евангелистов, на потолке - движение небесных сфер, с творцом-вседержителем посредине. В зале - ничего, лишь одна подставка для книг, сделанная из потемнелого дерева, такая старая, что, быть может, ею пользовался еще Вергилий или сам Аристотель. И вот новая книга кладется на подставку, и графиня Матильда приглашает в зал всех гостей, бывших к тому времени в Каноссе; она входит, приближается к книге, перелистывает пергаментные листы, зачитывает гостям отрывок, взволнованная, шумно дыша, произносит:
- Мы с аббатом (или там с кем-то другим) давно намеревались получить эту книгу...
В Каноссе господствовало точное распределение мест пребывания людей в зависимости от их положения. Замок был воплощением государства или всего тогдашнего мира; черный люд вовсе не допускался за третьи стены, разве лишь для оказания необходимых услуг или, может, для наказания - в таинственные подземелья, каменные мешки, бездонные колодцы, жуткие тюрьмы, места пыток, издевательств, тайных казней; простым рыцарям отводилось место между стенами, тут они должны были нести стражу; более влиятельных пускали дальше, хотя опять же так, чтоб не смели переступать порог дворца самой графини, личной резиденции святейшего папы, дворца для самых высоких гостей. И церкви делились на те, что для высших, и те, что для низших, была обычная, была епископская, были дворцовые, как будто и сама вера по сути своей была неодинаковой. Да и не так ли оно и было заведено на самом деле? И если неодинаковость эта не бросалась в глаза на просторах безбрежного мира, то в замке, который горделиво заявлял о своем праве воплощать весь существующий порядок и лад, такое не могло (да и не хотело) скрываться.
Даже герцог Вельф должен был подчиниться духу Каноссы. Жадного краснолицего баварца держали в почтительном отдалении от графини Матильды, всячески давая понять, что их брачный союз держится не обыкновенной и, стало быть, низменной близостью человеческой, а лишь возвышенной ненавистью к общему врагу - к императору. Матильда хотела получить от Вельфа военную силу, герцог намеревался урвать у графини хоть малость от ее богатств, не заботясь более ни о чем ином. Правда, при всей условности их брачного союза Матильда зорко следила за нравственностью мужа, из-за чего не допускала его, скажем, к Евпраксии без свидетелей, когда же он попытался было заглянуть в библиотеку, где для беседы сошлись графиня с императрицей, то его с позором изгнали оттуда, как мужлана, который не имеет и не может иметь ничего общего с мудростью, библиотека же, хорошо известно, есть пристанище мудрости. Ну, что ж с того, что на потолке библиотеки крупными буквами были начертаны слова апостола: "Наша мудрость - токмо безумие пред лицем бога всевышнего"? Евпраксия, указав на эту надпись Матильде, заметила, что она не совсем отвечает духу помещения, где, судя по всему, собраны бесценные сокровища человеческой мудрости, с чем графиня согласилась, но чем ни в малой мере не обескуражилась.
- Мы выбрали эти слова со святейшим папой Григорием, - вместо объяснения сказала она; самим папой, дескать, освящены и богатые книжные собрания, и ее преданность богу, стоящему над мудростью и над всем сущим.
Евпраксия быстро подметила, что Матильда почти никогда не прибегает, так сказать, к единоличному высказыванию: для большей значимости своих слов она непременно находит себе опору. И тогда слышится: "Мы со святейшим папой...", "Мы с герцогом...", "Мы с епископом". Как жаль, что не было у нее возможности сказать: "Мы с императором...", но вот теперь Матильда получила в свое распоряжение императрицу. Так вот и будет каждый раз повторять: "Мы с императрицей..." Ах, если бы этим ограничилась плата за освобождение! - думала Евпраксия. Но удовлетворится ли графиня такой малостью? Вскоре после начала разговора в уютном помещении огромной библиотеки, среди тишины, настоянной на запахе старой кожи, Евпраксия поняла, что Матильда употребляет свое любимое выражение вовсе не с тем, чтоб придать себе незначительность, а, напротив, это в ней говорит жестокая собственница. "Мы с (кем-нибудь)..." означает, что она повелевает на этом свете всеми: папой, епископами, королями, герцогами, графами. Об этой собственности своей говорила почтительно, ласково и непременно присовокупляя: "Их святейшество, их святейшество", "Ваше величество, ваше величество...", "ваша светлость", - забивала словами, ошеломляла неистовым словесным натиском, и Евпраксия испугалась этой женщины.
