Евпраксия по-прежнему ничего не слышала и не видела. Только завтрашний день. Зеленое поле, белые колья - костяные мослы, загоны для толп, мраморные скамьи для сытых прелатов, кровавое сиденье жестокосердого Урбана. Схватили ее в тиски догматов, прочно схватили и стиснули, как смерть. До сих пор она хотела жить. Всюду и везде билась в ней неугомонная сила жизни, этим держалась во время самых тяжких испытаний и несчастий. Верила, есть что-то для нее впереди, вот еще одно усилие, еще немного - и засверкает непомраченное солнце, загорятся цветы в теплой траве, защебечут птицы, закукует кукушка. Кукушка, кукушка, сколько мне лет осталось? Маленькой, еще девятилетней, допытывалась когда-то в зверинце, - взяли ее на весенние княжеские ловы, - у крупной серой птички, которая сидела высоко-высоко меж ветвями и громко куковала радостные годы всем охочим. Тогда кукушка накуковала ей лишь восемь лет. И за первым, и за вторым, и за третьим разом - только по восемь раз. Умолкла, будто подавилась нещедрым кукованием. Маленькая Евпраксия ударилась в плач, и Журина утешала: "То - восемь лет поверх десятков, дитя мое. Проживешь семь десятков и восемь. Потому что семь десятков накуковать - для кукушки слишком трудно". - "Почему же, когда я не прошу, она кукует долго и много?" - "То для тех, дитя мое, кому не хочется жить на свете". - "А разве есть такие люди?" - "Есть, дитя, ох, есть, многим людям жить невыносимо и тяжко, но маленькие дети о том не могут знать".
Давно перестала быть маленькой, а жить хотелось. Даже когда все вокруг предвещало конец, гибель, верила: никогда не поздно начинать жизнь заново. Лишь тут, среди этих жестоких людей, впервые в отчаянии полнейшем подумала об избавлении смертью. Исчерпанная, опустошенная, беспомощная. Когда-то содрогаясь в отвращении от прикосновений саксонского маркграфа, с болью в душе призналась себе: не всегда удается безнаказанно быть дочерью великого князя. Теперь поняла: никому никогда не удается прожить безнаказанно...
Ночью к ней пришли чеберяйчики. Встали поодаль, грустно светя золотыми своими глазками, молчали. Она спросила: что присоветуете мне?
Они молчали.
- Может, хотите помочь?
Опять - ничего.
- Что-нибудь покажете мне?
- Посмотри на своего сына, - сказали они.
- Но я ведь никогда его не видела, как же узнаю?
- Смотри, - последовало в ответ.
И вдруг увидела и узнала сына, родное дитя, хотя и не верила, что такое возможно. Шел в одной сорочке, светло-русый, красивый, глаза, как у нее, - серыми длиннохвостыми птицами: сын шел уверенно, размахивал одной рукой, будто взрослый мужественный воин, а другую прижимал к боку, придерживая что-то под мышкой.
- Что там у тебя? - Он не остановился, как-то чудно дернул плечом вверх, и под мышкой блеснуло, растягиваясь в прямую длинную полосу, золото. Евпраксия закричала отчаянно: - Что это? Крест? Брось его? Брось!
Но маленький кивнул головой через другое свое плечо, - погляди, мол, назад, оглянись, и она поглядела и увидела, что сын идет впереди тысяч детей, ведет их за собой, они собираются из Германии, Бургундии, Франции, маленькие, неразумные, беззащитные, и все они идут молча, упорно, ослепленно. Куда? В крестовый поход. Никто не говорит, но все знают*. Страшно, страшно! Дети перебираются через горы, проходят долины. Детей травят собаками. Забрасывают камнями. Им даже воды не дают, и дети пьют из ручейков и рек, по-звериному, с колен, лакают грязную теплую воду... Евпраксия бежит за сыном, за детьми - не может догнать, зовет - ее не слышат, просит помощи - не откликаются. И вот дети на морском берегу, вырастает огромный черный корабль, а перед кораблем - папа Урбан в золотой тиаре, он стучит золотым крестом по корабельному борту, как в дверь, и кричит: "Сюда, воины Христовы, сюда!" - "Они же не поместятся!" восклицает Евпраксия. "Все в воле божьей", - отвечает Урбан, а ее сын останавливается рядом с Урбаном и начинает помогать ему загонять детей на корабль. Она подбегает ближе и - задыхается от ужаса: у корабля нет дна (но он не тонет!), только борта - и морская бездна внизу. Дети падают в бездну, исчезают в ней, а на их месте появляются новые, и папа гонит их в бездну, и они, в свою очередь, исчезают в пучине; когда же тонет последний из пришедших, Урбан сталкивает на корабль ее маленького сына и море смыкает над ним свои воды и все кончается, и на целом свете навеки поселяются ужас, темнота, и навсегда угасают золотые глаза чеберяйчиков...
_______________
* В 1212 году в самом деле был крестовый поход детей Германии и
Франции. Почти все они погибли по дороге или в неволе. Хронисты
цинично называли это трагическое событие expeditio derisoria
смешной поход.
Не явь, но ведь и не сон? Так и провела раннее утро, не решив, сон или явь в помраченном сознании. Не заметила отсутствия Вильтруд; машинально надела все черное, но на грудь - опамятовалась - набросила золотую цепь. Не императорскую - киевскую, пускай поможет своя.
