Рванулись к столику, схватили кубки, придвинулись к ней, ближе и ближе, чтоб не проворонить потом свое, чтоб опередить других, дорваться первым, может, и не из-за ее женских прелестей, а ради милостей императора. Она смотрела на них поверх своего кубка холодными, прищуренными глазами, смотрела и отступала медленно, ждала, не подвел ли ее Кирпа, не обманул ли Кирпу ромей из Тмутаракани, произойдет ли то, на что надеялась.
Рыча как звери, они выхлебали вино наперегонки и остановились вдруг все разом, словно натолкнулись на каменную стену, стояли удивленные, не веря в свое внезапное оцепененье, еще стояли, а уже были мертвы. Тела их пронзил яд, мозг еще какое-то мгновенье действовал, подсказал единственное, что мог подсказать этим рабам, этим отбросам людским проси, умоляй о прощении, милости, о милосердии. Все они упали разом на колени, попытались подползти к Евпраксии, лизали холодный мозаичный пол, вьющиеся растения, разноцветных птиц, причудливых зверьков, выложенных из разноцветных кусочков камня. Они еще не верили, что умирают. Но яд византийский действовал быстро и безжалостно. Судорогой свело тело, вылезали из орбит глаза, чернели ногти. Евпраксия уже не отступала, у нее и на это не хватало сил. Она дрожала мелко-мелко, как осина в безветренный день. Из намертво зажатого в руке кубка красное вино проливалось на бедра, на живот; она не замечала, что держит кубок криво, стояла в красных каплях вина, будто в кровавых каплях, огромные глаза расширены, растрепаны длинные светлые волосы, прекрасная и страшная, ангел нежности и греха, невинности и преступлений, и такой увидел ее император, который тихо и молча прокрался в спальню в надежде на другое зрелище. Он хищно и ловко перепрыгнул через мертвые тела, рванулся к жене, сжал ее в объятьях, оторвал от пола и с рыком понес к ложу. Кубок загремел по каменной мозаике. Руки Евпраксии бессильно повисли, голова откинулась, словно у мертвой, но Генрих ничего не замечал, он задыхался от восторга ощущать ее податливость, от счастья чувствовать свою мужскую силу, и он насытил свое вожделение болезненно, тяжко и постыдно...
ЛЕТОПИСЬ. ИСТОРИЯ И ЛЕГЕНДА
Событая, даже самые достоверные, в те отдаленные времена часто уступали место благочестивому обману. Истину искали в словесных заверениях и вероломных присягах. Из уважения к прошлому старались изобразить его не таким, каким оно было на самом деле, а таким, каким ему следовало быть. Врали короли, врали епископы, врали монахи-хронисты, всех затмили лживостью папы римские, обнародовав подделку, так называемые "лжеисидоровы декреталии", о том, что император Константин даровал-де верховную власть римскому епископу.
Правды боялись, ее всячески скрывали, в особенности же когда речь шла о высоких лицах.
Люттихский епископ Отберт, который в 1106 году написал панегирическую историю жизни императора Генриха IV, догадывался, что правда рано или поздно станет известной, он решил опередить всех тех, кто будет доискиваться истины, изобразить события с той мерой фантазии, которая была отпущена ему природой и продиктована церковным лицемерием:
"В опочивальне Генриха лежали слепые, хромые, всякие болящие. Сам император разувал их, укладывал спать. Ночью вставал и укрывал их, не остерегаясь, касался и тех, кто по самому роду своей болезни пачкал постель".
Но независимые умы существовали во все времена, и вот, возмущаясь неуклюжим враньем епископа Отберта, подает нам голос его современник, полемист Гергог:
"К участию в сих таинствах была привлечена новая императрица, которая ничего о них прежде не ведала. Испытавши сие бесчестие и на других и на себе, она молчала сперва из-за женской стыдливости, когда же злодеяния превысили женское ее терпение, она открыла их священникам и епископам и стала искать случая для бегства".
Писания Отберта названы "История", горькая правда Гергога занесена в реестр легенд. Выходит, что легенды бывают правдивей истории.
ПОБЕГ
Нежность растоптана, стыд отнят, гордость осмеяна - что же осталось? Между Евпраксией и Генрихом разверзлась пропасть бездонная, и напрасно было и думать теперь чем-то ее заполнить. Не хватит всей жизни.