О, если б лицо и тело отталкивали людей - была бы, наверное, счастливой. Искалечиться, обезобразить себя, уничтожить красоту? Нет, такой цены платить не могла. Такое никогда не приходило ей на ум. Потому что беречь и миловать красоту свою было для нее способом жизни, предназначением, как у других предназначение - быть императорами, святыми, гениями, безумцами и мучениками. Да и она была мученицей: красота стоит того.
Стуча зубами, Евпраксия подошла к столику, взяла золотой кувшин, отлила в кубок немного вина, отпила, надеясь хоть немного согреться. Скинула разорванную рубашку, скомкала ее, швырнула на пол, быстро залезла под меховое покрывало, сжалась в комок, подтянув колени почти до подбородка, застыла: забыться, забыться! Но не было ни беспамятства, ни надежды на сон.
Потрескивали огоньки свечей. Мертвая тишина в темном дворце.
Тишина придавила ее. Может, потому и не услышала шорох, шелест, шуршанье босых ног по каменным полам. Она чуть не умерла от ужаса, когда вдруг перед нею с двух сторон императорского ложа возникли из тьмы совсем голые мужские фигуры. Молодые, они мигом добежали, окружили ложе, озверелые, похотливо потянулись к ней, один, два, три, четыре, пять... Будто брошенные какой-то злой пращой, подчиняясь чужой и преступной воле, они... должны были бояться там, за дверью императорских покоев, а тут уж не было в них никакого страха, разве лишь юношеское смущение, но и его сбросили вместе с одеждой, одолели быстротой, решительностью, наглостью.
Она беззащитна. В постели не было даже мизерикордии, подаренной когда-то Ростиславом. Один раз защитилась, вторично не выйдет. Да и что могла бы сделать против пятерых. Слабая женщина, охваченная ужасом.
- Стойте! - крикнула она нападчикам.
Они молча рвали с нее одеяло. Схватили, двое с одной, трое с другой стороны постели, каждый тащил к себе, и только это еще спасало Евпраксию.
- Не смейте!!
Смели, знали про свою безнаказанность. Им повелели недвусмысленно и грозно - ворваться в спальню, учинить насилие, в самом логове скрутить, раздавить, распять. В гнезде! На ложе! На корабле - ха-ха! - наслаждений и ненасытности!
Император знал, кого посылать. Действовал безошибочно. Эти не отступят, пока не добьются своего. Иначе за дверью их ждет смерть. Голых возьмут в мечи и на копья суровые воины.
- Возьмите ее, - кричал он им, и все слышали. - Возьмите ее так, как только можете взять. Ей мало императора! Этой распутнице мало, все мало! Всесветная блудница! Пусть содрогнется под вами, пусть расплющится! Туда! Быстро! Спешите!
Евпраксия поняла, что это конец. Покрывало трещало, расползлось, нападающие увидели ее тело, ее наготу, всю ее. Тогда она вскочила на ложе, прыгнула вперед, вырвалась, выскользнула вьюном из их рук, резко отскочила в сторону и схватилась за тот самый поставец, столик с вином и кубками. Они помешали друг другу, попадали кто на постель, кто на пол. Крикнула с внезапной властностью (оказалась способна на такое в эту ужасную минуту):
- Постойте! Чего вам нужно? Вы хотите получить меня? Но вас пятеро. Так кто же первый?
Сама не верила, что может такое сказать! А те пятеро, голых, сбившись в кучу, на миг растерялись. Впрямь кто же из них кинется первым? Они не подумали об этом, император им не сказал. Кто же?
- Вы же рыцари, а не псы, - продолжала она презрительно и высокомерно. - Перед вами женщина. И ваша императрица. Кто же сочтет себя самым достойным?
И вправду: кто? И почему тот, а не другой? Поднялись просто голые и молодые, одинаково голые, без знаков различия в происхождении, положении, богатстве, влиянии. Им всем повелел император...
- Так слушайте меня, - уже приказывала Евпраксия, - я даю вам вино. Вы должны выпить со мной вот из этого императорского кувшина. Из прекрасных золотых кубков. И я буду пить вместе с вами. Кто первым осушит свой кубок, тот будет первым и для меня. Принесите-ка вон тот ларец!
Они бросились выполнять приказанье все сразу, схватили ларчик, подаренный императрице косоплечим Кирпой, вместе принесли, поставили к ногам Евпраксии. Она спокойно открыла шкатулку, достала золотое зеркало и взглянула в него, не торопясь, оглядела себя, словно была тут одна в спальне. Подобрала растрепавшиеся волосы. Потом открыла потайное дно. Тусклым золотом сверкнули продолговатые узкие кубки. Она доставала их по одному, брала двумя пальцами и осторожно ставила возле кубков императорских - один... два... пять... Оставался шестой. Взять и себе? Налить, выпить - и не знать больше ничего? Испытать облегченье навсегда, навеки? Посмотрела на тех, жадных, наглых, бесстыдных. Дрожат от похоти. Плоть бездушная! Отбросы людские! И ради таких укорачивать себе век? Жизнь прекрасна, она вся игра чистых сил, так почему же ей должно отнять у жизни свою чистую силу?..
Разливала вино в кубки твердо, умело, налила и себе в огромный императорский, унизанный изумрудами и рубинами. Подняла его.
- Берите!
