Генрих злился, свирепствовал, впадал в бешенство. Люди дольше всего помнят неудачи и быстро забывают об успехах. Им достаточно было победить Гильдебранда, и они успокоились, а он, император, хотел вообще избавить Европу от папства, этого злого духа, тела не имеющего и пугающего одних суеверных, тогда как разумные люди должны бы смеяться над ним. Император вынужден был заискивать перед своими графами, баронами, епископами. В хронике записано: "Он успокаивал их сладостью даров и приятностью обещаний". Еще записано: "Принимал всех приязненно, а сердце его было полно змей шипящих". Не прогонял никого, не отказывал никому ни в милостях, ни в защите, ни в ласке: ни постаревшим воинам, ни беспутным дочерям из рыцарских домов, ни безнадежным должникам, ни ограбленным купцам. Епископ Отберт Люттихский писал и такое: "Когда неурожайный год приводил с собою голод, король брал на содержание многие тысячи народа, руководствуясь божественным предписанием: "Обретайте друзей себе от богатства неправедного, дабы, по миновении оного, приняла вас обитель райская". Кормил тех, кто шел в его ополчение. Приобретал друзей не для мира - для войны. Потому что осталось ему на этом свете только гнев да меч, а больше ничего не осталось, потому-то и должен был собирать войско, еще и еще собирать войско и ударить туда, за Гигантские горы, ударить без промедленья, быстро, безжалостно, жестоко. Зиму потратил на приготовления. Перешел через горы в конце месяца хмиза(*).
Переход этот остался непрослеженным хронистами, и не потому, что был слишком быстр, и не из-за неблагосклонности, которую испытывали к Генриху те, кто вел хроники. Да ведь и не все они были к нему враждебны - скажем, епископ Отберт Люттихский написал в 1106 году: "Со смертью императора не стало на земле справедливости, отлетел из жизни мир и место верности заняло вероломство". Император шел с великою силой, а она вызывает страх. Куда большее любопытство вызывает бессилие, любопытство, иногда сочувствующее, а часто и злорадствующее. Народ в своих песнях прославляет победу, обходя молчанием позор; хронисты же проливают лицемерные слезы над неудачами и тайком собирают одну к другой все страницы позоров и унижений. Ламберт Герсфельдский в мельчайших подробностях описал бесславное посещение Генрихом Каноссы, путь покаянный был прослежен от начала и до конца. Когда же в дальнейшем император и раз и два перескакивал заснеженные горы, ведя за собой сильное войско, о том уж не писали. Что войско? Быстротечность и неустойчивость. Его победы - дело временное. А позор и покаянье остаются в веках. Тот самый Ламберт Герефельдский, разделив всю историю на шесть частей, считал, что шестая - время, в которое ему довелось жить, - предназначена для борьбы против всего временного. Она, мол, не ограничена никаким числом поколений или лет и закончится, достигнув того срока, когда кончится все временное.
Не написал никто и о том, что Генрих все-таки вынудил Евпраксию ехать вместе с ним в Италию. Зима шла на спад, за горами ждала их теплая голубая весна, к тому же не должно женщинам путешествовать в одиночестве, ибо на своем пути они встречают слишком много удобных поводов для греха.
- Я попробую поехать, - сказала Евпраксия, - однако предупреждаю, ваше величество, что тотчас вернусь, если в горах будет большой холод.
- Вы боитесь холода? - не поверил император. - А разве гиперборейцы не живут средь снегов?
- Во мне еще одна жизнь, - напомнила она. - Я должна беречь ее.
- Разве можно уберечь то, чего еще нет?
- Уже есть. Она во мне. Она принадлежит миру. Мир потому и велик, что сберегает каждую свою песчинку. Вам этого не понять, вы разрушаете больше, чем бережете.
Говорили как чужие, ничто не могло их сблизить. Евпраксия находила силу и опору в ребенке, Генрих, не привыкший быть чутким, помнил только о том, что он - собственник, властитель, повелитель этой молодой, на диво белокожей женщины, жены.
- Вы убегали от меня. Императрица убегала от своего императора. Позор, который не может больше повториться.
- Вы уедете в Италию, у меня не будет нужды убегать от вас. Бегство это попытка увеличить расстояние между людьми... Нас и так будет разделять большое расстояние.
- Вы поедете со мной.
- Я поеду, если вы снарядите посольство к великому князю Всеволоду.
- Посольство? В Киев? Но это ведь так далеко! У меня нет времени приготовить посольство.
- Разве не хотите вы известить отца о моем священном положении?
- Надо мной будут смеяться!
- Наоборот - вас будут хвалить! Вы должны бы известить об этом всех: императора греческого, короля французского, султана африканского, римского папу.
- Я иду против папы.
- Вы идете против Урбана. Но у вас есть папа Климент. Известите его. Пусть молится за священный плод.
Старалась быть дерзкой: ничего другого ненавистному мужу своему, с которым связана теперь-то уж навеки! Понимала ненужность собственных домогательств, но не могла упустить случай еще немного поиздеваться над его зазнайством: в конце-то концов должна была, конечно, подчиняться ему как жена, как императрица.
