История идеи России-Евразии лишний раз подтверждает поразительное невнимание русской власти и русской общественности к достижениям своих соотечественников. До сих пор единственное систематическое исследование идеологии классического евразийства 1920-1930-х годов принадлежит перу не отечественного ученого, а французской исследовательницы Марлен Ларюэль. Но уже подзаголовок книги – «Как мыслить империю» – выдает ее предвзятость: империя не была политическим идеалом теоретиков евразийства. В русском переводе этого подзаголовка – «Мысли о величии империи» – имперский мотив безосновательно выпячен еще резче. Понятно, что доказать «имперскую» природу политических воззрений тех, кто никогда не призывал восстановить в России империю, не так-то просто. Единственный аргумент в пользу своего тезиса М. Ларюэль находит в «наднациональном» характере цивилизации Евразии, что, видимо, в ее понимании автоматически делает такое политическое образование империей[134]. Мотивы и последствия этого вывода для политики и идеологии и, в частности, для отношений между Европой и Россией слишком очевидны, чтобы их здесь разбирать.
Естественно, любое «имперство» в глазах современного европейца не имеет права на существование, пусть даже Россия географически несравненно больше всей Европы к западу от ее границ и является домом для почти двух сотен национальностей, отчего законы ее политической жизни не могут не отличаться от тех, что приняты в Европе. Непонятное легче всего изобразить нелогичным. В описании Ларюэль Россия-Евразия предстает нагромождением несовместимых идей и всех мыслимых и немыслимых противоречий. Чтобы облегчить свою задачу, она предпочитает не формулировать собственную позицию. Невозможно понять, заключает Ларюэль, что именно проповедует евразийство: «Гегелевский универсализм или ареалы цивилизаций? Биологический детерминизм или царство идей? Стремление к примирению материального и духовного начал и к “организации хаоса” или просто философскую легитимацию политических концепций? Историю циклическую или конечную? Развитие каждой нации по собственному принципу или мессианизм и всеобщность Евразии? Метафизическую иррациональность или сциентизм?.. Бытие или необходимость бытия? Закрытые национальные науки или мессианизм?»[135]
Очевидно, что перечисляемые Ларюэль оппозиции не обязательно являются взаимоисключающими, а порой просто надуманы. Известно также, что наличие противоречий не только не является признаком слабости философской системы или учения, но, напротив, часто служит источником их жизненности. Столь же наивно ожидать, что евразийцы знали решение выявленных ими проблем. Давно сказано, что евразийство в его первоначальной форме – это «правда вопросов, а не правда ответов» (Н. А. Бердяев). Тем не менее сам факт незавершенности продолжающихся уже столетие споров вокруг евразийства показывает непреходящую актуальность этого учения, и даже не столько учения как такового, сколько представленного в нем подхода к русской истории и цивилизации. Но главный порок этих суждений заключен в самой их логике – логике сущностей и анализа, тогда как евразийский мир стоит на логике единичностей и практики, отличающихся особой, превосходящей оппозицию субъекта и объекта цельностью мировосприятия.
С особенной резкостью Ларюэль отвергает критику евразийцами европоцентризма и их концепцию цивилизационного полицентризма. Эта позиция евразийцев имеет глубокие корни в русской культуре. Со времен, по крайней мере, первых славянофилов она имеет и четкое философское содержание: Европе приписывается любовь к техническим усовершенствованиям и отсутствие чувства живой цельности мира. Камнем преткновения здесь оказывается сама природа европейской рациональности, основывающейся на идее самотождественности вещей и в результате раскалывающей целостность мира, подменяющей