Евразия и всемирность полностью

В этих наставлениях нет никаких открытий. В них сообщается то, что с глубокой древности говорили учителя, наверное, всех религий мира о «сокровенном человеке сердца» и о прозрении в глубине жизненного опыта нематериального света, исходящего из… «пустоты» сознания, которое открыто не просто миру, но самому зиянию бытия. Другое дело, что обращенность к этому исконному живому знанию противоречит всем привычкам, прививаемым жизнью в обществе. Вот почему подобные наставления мало чем могут помочь в реальной жизни. Здесь требуется упорная, последовательная, строго выверенная методика, которая сначала должна удалить наше ложное, навязанное обществом (или, если угодно, искалеченное им) «я», а потом шаг за шагом нарастить как бы новое тело, наделенное внутренним, духовным зрением.

Пока же нам достаточно определить основные черты нового отношения к миру. Вообще говоря, бдение жизни имеет два свойства: оно предвосхищает все сущее и равнозначно малейшей частице бытия, т. е. бесконечно малой протяженности и длительности. Оно есть, как утверждают традиции Востока, «семя духовного света» в нашем сознании. Одно из самых загадочных изречений Лао-цзы гласит, что «древние мужи Дао» были «утонченны в мельчайшем и сообщительны в сокровенном». Эта формула как будто указывает на принцип всеобщего соответствия, постигаемый в темной глубине опыта, где происходят непостижимо-малые, лишь символически опознаваемые превращения. «Мужу Дао» поистине нечем гордиться, но он превосходит обыкновенных людей в чувствительности, тонкости различения. В опыте «сокровенной сообщительности» – действенном, функциональном, всегда конкретном – человек спонтанно встречается, сходится с миром, не будучи ничему и никому тождественным. По той же причине внутреннее тело, данное нам с полной непосредственностью, бездонно и беспредельно. Оно делает для нас родным целый мир, позволяет быть «сообщительным в сокровенном», поскольку хранимое им сокровенное знание пронизывает все дали пространства и глубины времени. Дальше всего уводит как раз то, что лежит под рукой и на поверхности. Одна из главных заповедей китайской мудрости гласит: «Не пренебрегать близким, гонясь за далеким».

Одной из причин, заставлявшей западных философов упорно отворачиваться от живого бдения и разумности «внутреннего тела», было стремление составить ясную и непротиворечивую картину мира. Бездонная глубина телесного опыта казалась им слишком шатким основанием для мысли, притом требовавшим слишком большой пассивности ума. Гений, как заметил еще А. Шопенгауэр, живет чистым восприятием (читай: телесным опытом), но это требует полного отказа от личной воли. Тот же Шопенгауэр, словно комментируя только что приведенное изречение Лао-цзы, утверждал, что талант – это тот, кто попадает в цель, которая видна всем, гений же попадает в цель, не видную другим.

Жупел логической непротиворечивости настолько довлеет над западной философией, что, когда М. Мерло-Понти в своем эпохальном труде «Феноменология восприятия» пришел к выводу о самостоятельной роли тела в познании или, лучше сказать, обживании, оспособлении мира, он несколько стыдливо назвал свою позицию «философией двусмысленности». Мерло-Понти открыл или, точнее, переоткрыл одну простую вещь: сознание есть только там, где есть тело; прежде и ниже рефлексивного когито пребывает, отсутствуя в каждом усилии самоосознания, сознание, которое «открывает в себе самом, вместе с сенсорными полями и миром, понятым как поле всех полей, непрозрачность изначального прошлого»[40]. Это первозданное, дорефлективное, полностью автономное, но неотделимое от телесного присутствия сознание задано в неисчерпаемом разнообразии сенсорного субстрата мира, который Мерло-Понти называл «плотью мира». Название довольно неудачное, но, независимо от мотивов Мерло-Понти, оно объективно указывает на христианский контекст понятия плоти как среды и силы жизненных метаморфоз. Плоть у Мерло-Понти обозначает «внутреннюю интенциональность бытия». Простейшие наблюдения показывают, что это «безмолвное когито» тела действительно состоит в каком-то тайном родстве с миром, способно безупречно регулировать и даже предвосхищать свое взаимодействие с вещами. Оно выбрасывает в мир (или даже изначально выстраивается вокруг нее) «интенциональную дугу», которая проникает в само сердце вещей и скрепляет собой всю жизнь сознания, «проецирует вокруг нас наше прошлое, будущее, наше житейское окружение, нашу физическую, идеологическую и моральную ситуации»[41]. Это прикровенное видение, так напоминающее китайское понятие «всепроницающего возбуждения», «вписано в порядок бытия, которое оно раскрывает нам»[42].