Вспомним сказанное выше о кампании за открытие «экзотической Японии» ее собственными жителями – поразительный пример потребности современного человека в «родной чуждости». В Европе та же жажда «иного настоящего» утоляется, согласно еще античным рецептам, отвлеченно-платонически. Там со времен Хайдеггера не прекращаются разговоры о «другом начале» европейской мысли или «другом векторе» (во французском оригинале Ж. Деррида – l’autre cap[83]) развития Европы. В способности Европы не просто открывать, но вырабатывать свою инаковость постмодернистские философы теперь усматривают ее универсальность.
И как не отметить, что если в Японии и Европе открытие Родины – приятный пикник или увлекательный разговор, то в России это всегда было серьезным и почти всенародным делом, так что русские в своих поисках «неведомого Отечества» (напомню, любимое занятие одного из первых русских юродивых Прокопия Устюжского) дошли до Тихого океана. Такая уж у русских родина: чтобы за далью открывалась
Современный глобальный капитализм торгует экзотикой довольно-таки мошенническим образом: он обещает неведомое и чудесное, а предлагает гламурную фальшивку. Быть может, его сила как раз и заключается в способности одновременно высвобождать и приручать наполняющее человеческую душу желание. Еще предстоит выяснить, является ли таинственная инаковость сознания подлинной основой капиталистического предпринимательства или именно она похоронит капитализм или, по крайней мере, сможет держать его под контролем. Но очевидно, что пресловутая «макдонализация» встречает все большее сопротивление в мире и все больше становится символом провинциализма Запада, тогда как роль глобальных центров успешно примеривают на себя мегаполисы крупнейших стран Азии, сочетающие ультрасовременный урбанистический пейзаж с символами культурной самобытности.
В основе западной концепции практики лежит представление в том, что человеческому труду предшествуют некая идеальная модель или ясный образ результата этого труда. В обоих случаях мы имеем дело со сведением человеческих действий или человеческой общности к трансцендентному принципу или идее, имеющей характер предвидения и даже провидения. Такая установка мысли диктует жесткую взаимную обусловленность порядков языка и бытия, субъекта и объекта, идеального и материального, рациональности и эмпирического опыта, что со времен Канта составляет содержание схематизма сознания. Этот схематизм является, можно сказать, главным мифом модерна. Конец модерна есть полное совпадение объекта и субъекта, что равнозначно абсолютной фикции реальности.
Не будем давать здесь критическую оценку мифу о модерне. Врожденный догматизм и историческая ограниченность последнего сегодня хорошо известны и даже очевидны. Заметим только, что этот миф действительно придает западной истории (или сам воспринял от нее) апокалиптический пафос. Американские панегирики глобализации – странное недоразумение, которое можно списать разве что на неисправимую наивность Нового Света или, что кажется более достоверным, изначальную апокалиптичность, т. е. завершенность в указанном выше смысле, американского сознания.
Что касается Европы, то у этой цитадели западного мира уже почти не осталось защитников. Отчасти, возможно, потому, что она и не нуждается в защите: техника как информационная среда уже отделилась от собственно гуманитарного измерения практики и развивается во многом самостоятельно. Но главная причина, заключается, конечно, в невозможности защищать Европу прежними средствами. Глобальные притязания Европы теперь модно обосновывать ссылками на ее исключительность.
Без всякой иронии можно сказать, что Европа получила то, что хотела: полное совпадение мысли и бытия, субъекта и объекта. И тут же выяснилось, что это совпадение совершенно невозможно и нежизненно, что Европа стремилась к собственному пределу, который отрицает и ограничивает ее. Идея подчинения действия идее, копии оригиналу, образа праобразу – или, по-гречески, типа архетипу – неисправимо догматична и не может получить философского разрешения, о чем со всей наглядностью свидетельствуют иконоборческие споры, не утихающие поныне. Делёз называет репрезентацию «трансцендентальной иллюзией». Примечательно, что современные защитники иконопочитания ищут оправдание нормативному образу не столько в параллелизме образа и праобраза, сколько в синергии, качественном тождестве того и другого.