Между тем, если экономика, как говаривал советский партийный деятель, должна быть экономной, то экзотика должна быть экзотичной. Здесь мы наталкиваемся, пожалуй, на главный узел противоречий современной эпохи, многое в котором определяет сама природа электронного образа. Последний творится стремительным чередованием двух полюсов бытия, вплоть до их взаимного наложения. Следовательно, речь идет о реальности, которая удостоверяет свою неуничтожимость тем, что заслоняет, скрывает себя, перетекает в инобытие, сама себя экранирует. В свете этой реальности сила проявляется в рассеянии, пребывает в своем отсутствии.
В эпоху информационных технологий капитал колонизовал виртуальное измерение опыта, превратив реальность в гиперреальность телекоммуникаций и добившись окончательного слияния действительности и воображения в бытии электронного симулякра. Последний есть воплощенное саморазличие, «разъединяющий синтез» (Делёз), все и вся и даже самого себя подменяющий. Сознание растет и крепнет от этой субстанции, потому что оно присутствует в той мере, в какой уступает самому себе; оно не имеет содержания, но всецело функционально, его природа – чистое осознавание, осознание ничего никем. Есть доля истины в дерзком утверждении Ж. Бодрийяра о том, что мир заблаговременно спасен в этом автопоэзисе виртуальной плесени бытия.
Смычка экзотики и потребительства – казалось бы, нелогичная, неразумная – творит современный образ товарного фетишизма: электронную гиперреальность. Этот гламурный натурализм на самом деле знаменует полную отделенность «планетарного человека» от чего бы то ни было реального. Именно господство симулякров позволяет распорядителям электронных СМИ – журналистам, рекламщикам, пропагандистам – утверждать, что они произвольно фабрикуют реальность, но утверждать, как мы увидим ниже, с чрезмерной дозой самонадеянности.
Человек жаждет того, чего у него нет. Его идентичность принадлежит никогда не проживавшемуся прошлому и еще не пришедшему будущему. Она услужливо подсовывается ему медиаобразами или безжалостно препарируется современным «маркетингом души». Но ни то ни другое не может устранить различия между открытостью бытия и его предметностью, пустотой сосуда и его содержимым. В «железобетонной телекартинке», заменившей мир, всегда есть трещина, в которой зияет бездна свободы.
Бесполезно поэтому морализировать по поводу всеобщей симулятивности современной жизни и тем более пытаться разогнать эти «сумерки просвещения» свечой критических исследований. Нынешнее поколение с пеленок вскормлено симуляцией реальности, как искусственным молоком, и отодрать эту маску от своего лица может разве что вместе с собственной кожей. Но можно надеяться, что воцарившийся ныне нигилизм – как ему и положено – в своем пределе взорвет сам себя, даст способ перевернуть ситуацию. Сказано ведь, что спасение приходит в момент величайшей опасности…
Грядущий умственный переворот можно опознать по присущей нашему времени резкой переоценке ценностей. Человек модерна строил новый мир по собственным планам и чертежам, как архитектор строит дом или, по крайней мере, въехавший в новый дом жилец заполняет его мебелью. Теперь выяснилось, что это строительство и организация пространства были движимы нигилистически-разрушительной волей, которая вела к «опустошению Земли» (Хайдеггер), к подмене изобилия реальной жизни чисто функциональным, всем чужим
В конце концов дело в оптике видения. Можно довольствоваться малой частью своего бытия, которая опознана. И можно принять полноту бытия и позволить себе быть тайной мира. Для этого требуется не усилие, а как раз освобождение от усилий. Ибо нет ничего более естественного для живого существа, чем видеть, воспринимать, сообщаться с миром. Что остается, когда все оставлено (в том числе оставлено в покое)? Решительно все, но это значит – инобытность всего. Не предмет, не субстанция, не идея, не форма, не сущность. Нерукотворное. Неуловимое, но внушающее незыблемое доверие. Поистине, наша личная и коллективная идентичность какими-то тайными, но неразрывными узами связана с