С другой стороны, ужасы нашествий с Запада, во время как европейской, так и гражданской войны (немцев, поляков, румын, галичан и т. п.), надо думать, в достаточной степени поколебали в умах еврейского населения то преклонение перед Западом, которым его отчасти успела заразить его плоскоевропействующая периферия. Есть основания верить и надеяться, что будущее вторжение сил европейского захватничества создаст обстановку, при которой, к большому, надо думать, изумлению и друзей и недругов еврейского народа, повторятся малоизвестные широкой публике обстоятельства памятного 1812 года, когда, по свидетельству высоких военных властей и авторитетов, еврейское население театра войны оказало русской армии большие и ценные услуги. В какой мере и русское правительство того времени оказалось несравненно более на высоте своей задачи и огромной ответственности, чем в войну 1914–1918 гг., показывает, при всей своей общей второстепенности, тот любопытный факт, что оно тогда сумело подойти к еврейским массам с величайшим благожелательством и положительно пророческой широтой понимания именно евразийской, скажем мы анахронически, стороны еврейского религиозного сознания народного характера. Оно широко использовало ассимиляторски-нивелирующие замашки наполеоновского «эмансипационного» законодательства о евреях, под влиянием которого в восточноеврейской массе представление о личности Наполеона было окружено тем же мистическим ужасом, что и, напр., у благочестивых испанцев или русских староверов. Участь, которая постигла бы, в частности, русское еврейство, если бы Отечественная война кончилась победой Запада и Россия еще тогда сделалась опытным полем для западнического эксперимента, ясна для всякого восточного еврея, ныне занесенного волею судеб на Запад и оценивающего по достоинству культурный и житейский тип западного еврея; и поведение еврейских масс в России в войну 1812 г. и было доказательством безошибочной верности их религиозно-национального и историософского инстинкта. Впрочем, этот инстинкт очень низко расценивается современными еврейскими публицистами и историками, сплошь принадлежащими к лагерю сионистско-демократическому и эмансипаторскому, и, напр… С.М. Дубнов во II томе своей «Новейшей истории еврейского народа» как будто не совсем доволен тогдашней ориентацией своих единоверцев, как недоволен он, впрочем, и эмансипаторской политикой Наполеона и всех тех государственных людей того времени, которые на своей родине не обрадовали тамошних евреев с достаточно молниеносной скоростью вожделенной эмансипацией. По-видимому, первое из этих неудовольствий, скорее всего, должно быть приписано технической неудовлетворенности реализации сделки с русским правительством, не принесшей обещанных плодов в смысле эмансипации; во всяком случае г. Дубнову угодить довольно трудно.
Истинные размеры и формы участия еврейских народных масс в войне 1914–1918 гг. смогут быть определены и оценены только в будущем; в настоящее же время интерес к событиям войны на русских фронтах заслонен гораздо более ужасными и катастрофическими событиями революции от внимания исследователей — как внутрирусских, так и зарубежных. Поэтому ограничимся замечанием, что, несмотря на юмористическое отношение со стороны большинства военных профессионалов к боевым качествам еврейского солдата, один тот факт, что не менее четверти миллиона сынов «черты оседлости» прошло во время войны ряды войск и что многие и многие тысячи их исполнили свой воинский долг с честью и до конца (число евреев, потерявших в войне жизнь или здоровье навряд ли установлено с удовлетворительной точностью; число георгиевских кавалеров-евреев доходило до 25–30 тысяч — утверждаем по памяти, не имея возможности более верного осведомления) — факт этот дает право надеяться, что и в чисто военном отношении еврейское население России сумеет стать на уровень тех требований тягот и усилий, с которыми обратится к нему общегосударственная власть при организации военной обороны западной границы.
Конечно, такая способность удовлетворить повышенным требованиям со стороны власти в час грозного испытания не может возникнуть некиим чудесным наитием; она предполагает соответствующее воспитание и убеждение личным примером со стороны самой отборной и волевой части народа; но именно с этой стороны настоятельнейшая необходимость в выделении и организации нового отбора из Среды восточноеврейского народа обрисовывается с особенно убеждающей отчетливостью.
