Упомянув о Русско-турецкой войне, я скажу, что разные эпизоды ее не нарушали общего течения мирной жизни в Полтаве. Одно время город наполнился пленными турками, среди которых был герой Плевны — Осман-паша, недолго задержавшийся у нас. Служились обычные благодарственные молебны. Никаких бюллетеней в виде телеграмм о событиях на войне в Полтаве не получалось, и новости узнавались с значительным запозданием. По окончании войны к нам приехал генерал Радецкий — герой Плевны; семья его проживала в Полтаве. Ему была устроена торжественная встреча, в которой мы, гимназисты, приняли, как всегда в подобных случаях, участие. Разучен был специально для этого случая сочиненный директором гимназии гимн, который мы распевали перед домом Радецкого.
…Возвращаюсь к прерванному изложению.
Немедленно по объявлении о приеме меня в гимназию я облекся в установленный мундир — короткий однобортный сюртук из синего сукна с белыми металлическими пуговицами, со стоячим воротником и с белым галуном, в кепи с гимназическим гербом. Несмотря на огорчение, причиненное мне необходимостью вступить не в 3-й, а во 2-й класс, я считал себя счастливейшим человеком в мире. Мой вид гимназиста в мундире причинил истинное горе моим родным. Мать и бабушка обливались слезами, видя меня в таком богоотступническом наряде.
Начались классные занятия. Первый блин вышел комом: мне нанесен был тяжкий удар. Учитель географии, один из самых плохих педагогов, каких я встречал, и имевший притом неясное произношение, приказал мне указкой обозначить на карте Бенгальский залив. Не поняв его вопроса и не зная, что делать с указкой, я не удовлетворил учителя, и он поставил мне отметку 2 — мне, который прекрасно выдержал экзамен в 3-й класс и мечтал, что с первого же дня начнется для меня триумфальное шествие по пути, усеянному пятерками! Моему горю не было конца, я готов был считать себя погибшим. Глубокое огорчение причинило это событие и моему отцу.
Самым трудным делом, конечно, было справиться с русским языком. Учитель русского языка, как нарочно, часто заставлял меня читать и рассказывать, видимо, забавляясь моей ломаной речью. Но я вскоре, однако, превозмог все трудности, и моя гимназическая жизнь мирно потекла из класса в класс с наградами, помещением в первом разряде по успехам и даже на первом месте, за которое я конкурировал с другим товарищем, тоже евреем. Мы так и дошли до конца гимназии, чередуясь на первом месте и не допуская никого другого занять это место.
Первый год пребывания в гимназии и значительная часть второго не отразились на моем религиозном поведении. Я вначале даже удвоил усердие в исполнении религиозных обязанностей и обрядов, стараясь этим доказать огорченным родственникам, что пребывание в гимназии совместимо с точным исполнением всего предписываемого набожному еврею, и оправдать ручательство отца. Не только по субботам, но и по понедельникам и четвергам — дни, когда при молитве читается Тора, — я вставал в 6 часов утра и на рассвете уже был в синагоге при молитве. По возвращении из класса, раньше чем приступить к приготовлению уроков, я продолжал прерванные на некоторое время занятия Талмудом. Когда наступил день моего
Зато, как правильно предсказывал мой налибокский дед, вступление мое в гимназию сразу неблагоприятно отразилось на материальном благо-состоянии моего отца как меламеда. Меламедская карьера для него закрылась, и ему пришлось прибегнуть к изысканию иных средств существования. Источники их, однако, не открывались, и нужда, острая нужда, стала стучаться в двери нашей семьи. Когда в ноябре наступил последний срок уплаты около 15 рублей за право учения в гимназии, отцу пришлось, несмотря на предстоящие холода, отнести свою шубейку в заклад к жене богатого еврея, директора отделения Кременчугского коммерческого банка в Полтаве (банк впоследствии крахнул), и занятые 15 рублей внести в гимназическую кассу. Директорша банка считала себя моей благодетельницей, принесшей жертву только потому, что ее сын учился со мною в одном классе. Правда, проценты взысканы не были.
