— Я позвал Лёву, как мы и договорились. Заходи, рад тебя видеть.
Лев поднялся навстречу Науму и приветливо обнял его за плечо.
— Есть предложение выпить. Мне подарили бутылочку хорошего армянского коньяка.
Леонид подошёл к бару, взял оттуда бутылку и три рюмки чешского хрусталя, поставил их на стол, стоящий посредине гостиной, и разлил коньяк по рюмкам. Комната сразу наполнилась знакомым сладковатым запахом.
— Лиза, будь добра, приготовь нам какую-нибудь закуску. У нас там есть баночка шпрот.
Елизавета Осиповна, жгучая красивая брюнетка, вышла из спальни и, улыбнувшись мужчинам, ушла на кухню. Через пять минут она появилась с двумя тарелками, на одной из которых красовались бутерброды с сыром, а на другой — сочившиеся маслом коричневые копчёные рыбёшки.
— Спасибо, милая, — сказал Леонид, и поцеловал жену в щеку. — Давайте выпьем. Не знаю, правда, за что. Ну, будем здоровы. Лехаим.
— Действительно, хороший коньяк, — поддержал его Наум. — Но мы собрались не для этого. Есть проблема у детей. Антисемиты в нашем доме настраивают своих отпрысков против Гинзбурга из пятого подъезда. Мой Санька пришёл домой с вопросом: кто такие «жиды». Оказывается, дворовые пацаны устроили охоту на эту семью. Я объяснил сыну, что и мы «жиды», и попросил его в травле не участвовать. А ваши мальчишки вам ничего не говорили?
— Теперь я понимаю, о чём Ромка молчит. Мы с женой почувствовали перемену в его настроении, но не знали, в чём дело, — заговорил Лев.
— Лиза, Илюша тебе ничего не рассказывал? — спросил Леонид.
— Нет, Лёня, молчит, как партизан на допросе, — послышался из кухни звучный женский голос.
— Я думаю, надо поговорить с детьми в том же духе, — после короткого размышления сказал Леонид. — Наум, пожалуй, всё сделал правильно.
— Здесь не так всё просто, — заметил Лев. — Пацаны могут обратить внимание, что наши ребята не поддерживают их набеги, и поймут, что мы тоже евреи и солидарны с Гинзбургом.
— Ну и что? Ребята ведь должны когда-то повзрослеть, — уверенно сказал Леонид. — Нас разве не обзывали соседские парни? Друзья, мы живём в такой стране. На наших физиономиях хорошо видно, что мы чужие. Чем раньше ребята узнают и прочувствуют, каково быть евреем, тем умней станут, тем раньше поймут, кто виноват и что делать. Эмиграция из страны набирает обороты, и когда они вырастут, сами примут решение.
— Я иногда слушаю «Голос Америки» и «Свободу», — включился в разговор Наум. — Наши службы их глушат, как могут. Но иногда можно кое-что разобрать. Так вот, Конгресс принял поправку Джексона-Вэника к закону о торговле с Советским Союзом. Она связывает отношения между странами с эмиграцией. А наша страна очень нуждается в новой технике и оборудовании. Мы отстаём от Запада на десятилетия. Поэтому, нам нечего бояться. Если завтра захотим уехать, нас никто здесь держать не будет.
— А наш сосед? Он уже четыре года в отказе. За ним ведётся слежка, у него устраивали обыск, его выгнали с работы, жену понизили в должности, — заметил Лев Самойлович.
— Но мы ведь не работаем в почтовых ящиках, — резонно заявил Леонид. — Я — заместитель главного энергетика завода. У нас станки немецкие, которые получили из Германии по репарации. Так они ещё хорошо работают, а электрооборудование нашего производства никуда не годится. Какую тайну я могу выдать? Только ту, что мы безбожно отстали.
— Я слышал по «Голосу», что президент Форд направил Брежневу список учёных-отказников и потребовал разрешить им выезд в ответ на какие-то послабления в позиции США, — вспомнил Наум. — Возможно, нашего соседа скоро выпустят.
— Дай бог, — сказал Лев. — Сколько можно издеваться над людьми?
Леонид опять наполнил рюмки и, посмотрев на коллег, произнёс:
— Нам нечего терять, кроме своих цепей. В нас, кроме крови, ничего еврейского не осталось: ни веры, ни языка, ни культуры. Сталин и его опричники поработали на славу. Ещё одно — два поколения, и нашего народа здесь не осталось бы. Но Израиль победил в Шестидневной войне и в войне Судного дня. И мы вспомнили, кто мы, воспрянули духом, стали опять любить себя и добились права на эмиграцию.
— И мы можем воспользоваться им, — заметил Наум.
— За это не грех выпить, — усмехнулся Лев.
Мужчины выпили и закусили.
— Думаю, не созрели мы ещё, слишком укоренились здесь. Нам удалось достигнуть хорошего материального положения, и есть, что терять, — сказал Наум.
— Когда станет плохо, все рванут, — резюмировал Лев.
— Вопрос в том, когда это время наступит. Экономические реформы Косыгина пока идут неплохо. Жить стало лучше, жить стало веселее, — съязвил Леонид. — А живём-то в унижении перед антисемитами. Наших детей ничего хорошего не ждёт.
— Мы с женой сказали Саньке, что когда он захочет, мы поедем с ним, — заметил Наум.
— То есть переложили ответственность на детские плечи, — усмехнулся Леонид. — Плохие мы родители.
Наум поднялся с дивана.
— Ты прав, Лёня, — сказал он. — К сожалению, мне нужно идти. Жена просила не задерживаться. Мама её должна прийти к обеду.
— Я тоже пойду, Лёня, хотя наш разговор мы ещё не закончили.
Лев пожал руку Леониду и двинулся вслед за Наумом.
