Вечером. Поздно, зашла к NN. У нее застала Раневскую, которая лежала на постели NN после большого пьянства. NN, по-видимому, тоже выпила много. Она казалась очень красивой, возбужденной и не понравилась мне. Она говорила не умолкая и как-то не скромно: в похвалу себе:
Приехали какие-то с Памира, стояли перед ней на коленях. Зовут туда. Не вставая.
Видела когда-то в каком-то журнале свой портрет с подписью «гений» и т. д.
И — откровенности — Вовочка был похож на Леву, потому она его так любила. (Вовочка уже умер в блокаду. Лева — в тюрьме. Мать пьяна).
И Пастернак объяснялся, говорил: Вас я мог бы любить.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 436
Раневская в пьяном виде кричала во дворе писательским стервам: «Вы гордиться должны, что живете в доме, на котором будет набита доска». Не следовало этого кричать в пьяном виде.
Раневская без умолку говорит о своем обожании NN, целует ей руки — и это мне тоже не нравится.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 437
И рядом с этим — страстные разговоры о Нае. О том, что она сколотила дамский антиахматовский блок, что она — злое, завистливое существо, воспитанное бесконечно завидующим семейством, что у нее обида за отца выражается в бесконечной ненависти ко всем окружающим.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 440
Ахматова пишет на эту тему великое стихотворение:
Какая есть. Желаю вам другую…
Отповедь соседкам. И если «А, ты думал, я тоже такая» и «Ты выдумал меня, Такой на свете нет» — похожи хотя бы на фабричные любовные песни, для приличного исполнения на самодеятельном концерте, то это — рифмованная стенгазета «Товарки — за здоровый быт».
Правда, как всегда — кощунственно, торгашески, упоминает она Цветаеву:
Как той, другой — страдалице Марине, -
Придется мне напиться пустотой…
Раневская и Рина «представляли» встречу двух эвакуированных дам, а мы с А.А. плакали от смеха и обе валились в подушку.
Л. К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 445
Вероятно, пародируемые дамы, кроме изъявления радости от своего избавления от блокады (голода, каннибализма, повреждений рассудка и прочего, неведомого привилегированным ташкентцам), считали нужным показывать (это был совершено необходимый социальный код) героизм, самоотверженность и прочие смехотворные черты. К их несчастью, они не имели актерского таланта Фаины Раневской, Рины Зеленой и Анны Андреевны Ахматовой — и от этого их лицемерие и выглядело не величественным, как у вышеперечисленных особ, а смешным.
Сегодня, в Союзе, Радзинский рассказал мне, что вчера вечером за NN присылали машину из ЦК, и там спрашивали о ее здоровье, книге, пайке и пр. <…>.
После того как NN была приглашена в ЦК, Радзинский с легкостью выхлопотал для нее в издательстве 1000 р.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 446
Вечер Ахматовой в Доме Академиков.
Тут я снова увидела ее такой, какой не видала давно. Она была вся в белом, великолепная, с прекрасным лицом — с таким лицом, что все остальные вокруг казались рожами, чем-то нечеловечьим. Академики слушали хорошо. Она читала глубоким, лебединым голосом, без напряжения — только иногда трамвай заглушал ее. <…>
«Какое навозное занятие — выступать»,═- сказала она. <…>
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 448
Мы сошли у сквера, а потом все пошли к ней. Около двенадцати простились и поднялись. Раневская поднялась с нами. Но у ворот она вдруг вспомнила, что оставила у NN какие-то вещи (зонтик) — и вернулась. Я не сомневаюсь, что она пошла ночевать.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 449
== Типичное поведение лесбиянки… ==
Раневская сама по себе меня не раздражает, но наоборот: ум и талант ее покорительны. Но рядом с NN она меня нервирует. И мне грустно видеть на ногах NN три пары туфель Раневской, на плечах — платок, на голове — шляпу… Сидишь у нее и знаешь, что Раневская ждет в соседней комнате. От этого мне тяжело приходить туда.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 466
А вот так начинался «конец приличий» с Чуковской:
С трудом выбрала время, пошла вечером к NN, не была два дня. Через пятнадцать минут разговора вошла Раневская: «NN, вы не передумали идти в парк?» — «Нет». Поднялась и ушла, не извинившись. Что это? Нарочно, или просто небрежность? Ведь она такой вежливый человек, может ли она не понимать, что это невежливо? За что? По-видимому, за то, что я очень сильно ее люблю.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 470
Они жили в Ташкенте, как на зоне, все в них проявилось — рвачество, похабство, лесбиянство, лизоблюдство и т. д.
Там оказалась Раневская. Раневская деятельно чистила туфли NN. NN казалась мне очень оживленной, веселой, озорной, резкой, подвижной.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 479
Все пили, кроме меня. NN была веселой, озорной, много шутила, пересмеивалась.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Стр. 480
