«Всё это уже давно достояние седой старины.Это происходило в Одессе, в начале семидесятых годов…»
Всё это уже давно достояние седой старины.
Это происходило в Одессе, в начале семидесятых годов.
Я был гимназистом старших классов.
Наши столы ломились уже тогда от сочинений Писарева, Щапова, Флеровского, Миртова, Бокля, Спенсера, Милля и многих других.
О предстоящих беспорядках на Пасху говорили ещё на страстной.
Слухи исходили от кухарки и горничной.
Из каких-то недр почерпали они свои сведения и неохотно, милости ради, делились с нами.
Как-то переменились вдруг роли: прислуга чувствовала себя хозяевами, а мы зависящими от их расположения к нам.
Нам, молодёжи, это нравилось, но отцы и матери чувствовали обиду, скрывая, впрочем, её.
Переговоры с прислугой вели мы, молодёжь.
– Три дня назначено жидов бить, а потом и кой-каких других.
Пожилая кухарка страшно поводила в сторону глазами и поджимала губы.
Тем не менее, хотя и ждали, но когда началось избиение, оно захватило врасплох всех.
– Жидов бьют!
Это было на второй день Пасхи.
Мы сидели в моей комнате и обсуждали какой-то мировой вопрос.
Нас всех было человек до десяти товарищей.
– Надо идти.
Мы надели шапки и отправились.
Где-то высоко в воздухе стоял гул.
– Это туда к Ришельевской, – сказал кто-то, и мы пошли или, вернее, побежали, как бежали все кругом.
И всё явственнее становился гул, теперь уже рёв голосов: тысяч, десятков тысяч этих голосов.
Сердце сильно билось и в голове только один напряжённый вопрос: что-то там?
И вот перед нами прямая, через весь город Ришельевская улица.
Мы у конца её, который ближе к морю, а с другого конца громадная, в несколько кварталов толпа.
Так и встаёт в памяти эта улица, прекрасный весенний день, яркое солнце. И снег, белый снег, который ветер широкими волнами подхватывает, не допуская его падать на землю и опять уносит его вверх, кружа над толпой. Потом уже поняли мы, что это летел пух от разорванных перин и подушек… А там дальше в этом весёлом дне страшная толпа.
Точно полз какой-то отвратительный, тысячеголовый гад, скрывая там где-то сзади своё туловище. И так противно всему естеству было это чудовище, так нагло было оно с налитыми глазами, открытой пастью, из которой нёсся вой, страшный вой апокрифического зверя, порвавшего свою цепь и почуявшего уже кровь.
А с многоэтажных домов с обеих сторон улицы летели вниз стёкла, посуда, вещи, мебель, рояли… Они падали и последний дикий аккорд издавали разом лопавшиеся струны.
Быстро сменяются впечатления.
Мы уже в этой толпе, общая картина исчезает и в каждом новом мгновении это что-то уже совсем другое.
Старик больной-еврей на кровати. Около него маленький гимназистик с револьвером.
– Я буду стрелять, если тронут дедушку! – кричит исступлённо мальчик.
Человек с чёрными налившимися глазами бросается на гимназистика, выхватывает у него револьвер, даёт ему затрещину и гимназистик летит на пол. Но всё этим и кончается и, ничего не тронув, толпа вываливается опять на улицу: мальчик спас своего деда!
– Ребята сюда! Го-го!!
И толпа вознаграждает себя и сильнее несётся непрерываемый лязг битых стёкол и дикий рёв.
И опять:
– Стой! Стой! Стой!
Кто-то кричит, что это дом какого-то доктора-еврея, очень популярного среди бедняков.
– Хороший человек, очень хороший!
– Хороший, хороший!
– А всё-таки жид?!
– Так как же?
Мёртвая тишина. И чей-то нерешительный голос:
– Разве для порядка одно стекло разбить ему?
Хохот, весёлые крики «ура» и маленький камень летит в стекло второго этажа. Дзинь! Удовлетворённая весёлая толпа идёт дальше, забыв уже своё дело, потеряв вдруг напряжение, энергию. Но из боковой улицы движется новая толпа и яростно воет.
Впереди толпы едет телега, в ней лежит человек, весь в крови, с бледным, как воск, лицом, бегающими, побелевшими глазами.
Эти глаза не могут ни на чём остановиться, ничего не видят. Этому человеку, очевидно, больше не нужна ни эта толпа, ни её работа, ничего больше не надо ему: он мучительно вытягивается и напряжение вдруг сразу сменяется полным покоем, он точно задумывается.
Смерть! на мгновение всё замирает с ним и опять вопли и крики.
Что? Почему? Как?
Масса рассказов. Он упал с верхнего этажа вместе с вещами. Может быть его столкнули? Солдаты ранили штыками? Еврей выстрелил?
– К генерал-губернатору. Пусть сам разбирает и смотрит.
И толпа идёт с мёртвым человеком на телеге впереди в оглушительном шуме от криков, от звона разбиваемых стёкол, мебели; под вопли попадающихся евреев, – их гонят, бьют, пока не исчезают они под ногами толпы.
И опять крики из боковой улицы.
– Сюда, сюда!
На углу Пушкинской разбивают синагогу. Толпа и телега поворачивают к синагоге.
Подъезжает генерал-губернатор.
Он сидит в коляске; маленький, худой старик в мундире, в орденах и кричит толпе:
– Смирно!
Хохот, крики «ура».
Появляется военный оркестр.
– Что-нибудь весёлое!
И оркестр начинает какой-то весёлый марш.
– Ура! Ура!
Хохот, крики, энергичнее летят камни в синагогу. Все стёкла выбиты, ломают двери.
– Ура!
– Смирно!
Но камни уже летят в коляску.
Пошёл!
Коляска мчится, за ней телега с мёртвым, сзади вся толпа с гиком и воплями:
– Стой! стой!
