Полевая баня издалека напоминала продолговатый суповой термос, поваленный набок и подпертый автобусными колесами. Гауптман Либих сначала даже не сообразил, что это за диковина пристроилась к берегу канала на окраине Хогсварта.
Гауптмана трясла лихорадка. Три дня и три ночи — в дюнах. Страх, голод, холод. И потому, когда он увидел сизый дымок, когда почувствовал тепло, струящееся от металлических стен бани, сразу же забыл о том, что должен спешить в штаб, чтоб доложить начальству о гибели ракетной базы, забыл все свои желания, кроме одного: согреться, постоять под журчащим теплым душем, смыть с себя весь ужас этих дней, надеть чистое белье!
Либих подошел к бане. Что-то шипело в ней, гудело, звенело, запах лизола бил в ноздри. У дверей на железном походном стуле равнодушно сидел фельдфебель санитарной службы.
— Работает баня? — спросил Либих.
Фельдфебель неторопливо поднялся, вынул изо рта трубку. Был он невысок ростом, сухолицый, остроглазый. Шинель на нем имела такой вид, словно ее впервые надели. Новенькие сапожки фельдфебеля поблескивали, и Либиху стало неудобно за свои грязные сапоги, за дырявую шинель и намокший ранец.
— Раз я начальник этой бани, она не может не работать,— резким голосом сказал фельдфебель.
Острый подбородок его был задран вверх, как носок старого ботинка. Такие люди вызывают неприязнь с первого взгляда. Однако Либиху очень хотелось помыться. Он улыбнулся.
— Значит, я сейчас погрею свои косточки? А то во мне уже не осталось ни капельки тепла.
Черная трубка, вернулась в сухогубый фельдфебельский рот. Начальник бани уселся на свой железный трон и принял вид императора. Церемониал вежливости по отношению, к старшему по чину выполнен, теперь начальник бани мог заявить о своих прерогативах.
— Ничего не выйдет,— равнодушно процедил он.— Моя баня — только для войск гарнизона.
То, что казалось таким близким и возможным, вдруг стало недосягаемым.
— Послушайте,— пробормотал Либих.— Послушайте, фельдфебель, разве здесь... разве это не часть группенфюрера Кюммеля?
Начальник бани бросил на гауптмана пренебрежительный взгляд:
— Во-первых, это военная тайна. А во-вторых... здесь слишком много шляется разных шпионов, чтобы я... Я просил бы гауптмана показать документы.
При других обстоятельствах Либих непременно возмутился бы. Но сейчас он молча достал из кармана аусвайс[37]. Фельдфебель пробормотал что-то об «изменниках двадцатого июля»[38], переложил трубку из одного уголка рта в другой, развернул удостоверение, медленно пробежал глазами напечатанный готическим шрифтом текст и вдруг вскочил со своего стула. Оказалось, что он умеет лихо стукать каблуками, в один миг прятать трубку в карман шинели, выбрасывать вперед руку, есть глазами начальство. Он все сумел, эта сволочь, самоуверенный санитарный фельдфебель, после то-го как узнал, что перед ним начальник секретного объекта №1.
— Прошу прощенья, герр гауптман! — гавкнул фельдфебель прямо в лицо Либиху.— Я к вашим услугам, герр гауптман!
— Значит, я могу помыться? — все еще несмело спросил гауптман.
— Яволь! Хайль!
— Из вас получится хороший начальник бани, фельдфебель,— похвалил Либих, влезая по лесенке в железный термос.
Фельдфебель полез следом за ним.
— Позвольте помочь, герр гауптман!
— Благодарю, я сам.
Начальник бани не отставал: хотел загладить свою вину.
— Обмундирование прикажете в дезинфекцию? — спросил он, когда гауптман остался в одних подштанниках.
— Ну что же...— важно ответил Либих. Он уже вошел в роль человека, к велениям которого прислушиваются.— Если только шинель высушится...
— О-о, у меня в камере можно цыплят жарить! — захихикал фельдфебель.
Либих сбросил подштанники, достал из ранца кусок зеленого мыла и направился на другую половину бани — в душевую. На пороге душевой стоял здоровенный солдат в рабочем полотняном мундире. В руке у него был помазок, в другой — ведро.
— Подмажемся? — скаля зубы, спросил он.
— Что это там у вас?— растерянно пробормотал Либих.
— Не знаете? Марию Магдалину из себя корчит! Ты что, впервые в бане? Жидкость от всякой нечисти, кройцефикс[39]. Один раз мазнешь — и все исчезнет. Даже кожа слазит! Прима!..
Либих остановился. Хотел сказать, что он не солдат, а офицер, что его не полагается мазать этой гадостью, но смолчал. И солдат, воспользовавшись молчаливым согласием гауптмана, с разгона ткнул ему помазком пониже пупка. По ногам Либиха побежали холодные противные струйки. Кожу его словно бы обожгло. Он рванулся вперед, чтобы поскорее смыть с себя эту гадость, но солдат схватил его за плечо.
— Ты чего выламываешься? А под мышками? У тебя и на груди, как у медведя. Тоже надо бы...
Либих не выдержал. Резким движением плеч сбросил руку солдата, повернул к нему бледное, перекошенное яростью лицо:
— Слушайте, вы, солдат!..
— Прошу прощенья, герр...— забормотал банщик.— Сейчас пущу воду... Один момент... Прима водичка...
