Европа — Азия полностью

СВИДЕТЕЛЬ. Оставайтесь, девушки, — это судьба! Ну, как можно с полной машиной водки — и мимо свадьбы?!

Шофер гонится за матерью. Мать, как лань, виляет между деревьями, пробегает мимо пойманного в ловушку милиционера, шофер гонится за ней, поднимает с земли мобильник, продолжает погоню. Милиционер делает неимоверное усилие, раскачивается, выгибается, хватается руками за веревку, которая скрутила его ноги, начинает перегрызать веревку зубами.

Мать бежит вдоль речки. Шофер несется за ней, в его руках звонит только что найденный мобильник.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Алло! Ке-Ке! Про меня забыли! Я тут уже час в капсуле, а меня не достают! Я им звонила, администратору звонила, никто трубку не берет! Тут все в аромо... все в дыму... Вдруг это вредно, Ке-ке? Ке-ке, я умру?

Женщина плачет.

Мать бежит к иномарке, припаркованной у самого берега. К крыше иномарки привязан огромный надувной колобок с надписью: «Голосуй за Енотова!» В речке купается толстенький владелец иномарки. Мать забегает в машину. Шофер в последний момент швыряет в нее телефоном, мать закрывается, из телефона доносится крик.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ке-ке, я тебя прощаю! Я всех прощаю... Из меня уже все вышло! Я скользкая! Где все?!

Шофер ломится в машину.

ШОФЕР. Открой! Открой, слышишь!

Мать сигналит. Толстенький плывет к берегу.

ШОФЕР. Я сломаю дверь! Открой, я сломаю!

Толстенький выходит на берег, снимает с себя огромные мокрые плавки, кладет в них камень, раскручивает в воздухе, бьет шофера по голове только что придуманным оружием.

Мой рабочий день в Сочи начался тоже очень рано. Меня поселили в один номер с моей женой Ирэн и с тремя детьми. Это, конечно, меня удивило, но сочинская рыжая женщина, которая знала графики, сказала, что жена и дети были в моем райдере. Я сделал вид, что забыл, но на всякий случай решил приходить в номер поздно, а уходить рано, чтобы не начать исполнять за Тита то, что он мне потом никогда не простит, если, конечно, вспомнит когда-нибудь, что я был им. Я позавтракал, поцеловал спящих детей в лоб (я видел по телевизору, что папы так делают) и пошел к морю учить роль. Море штормило. Штормило и под Выборгом. Поутру к повстанцам присоединились милиционеры, которых выписали перекрывать движение и охранять место съемок. Парни вместе с машинами и пистолетами, не задавая лишних вопросов, встали на защиту революции, тем более, что делать им теперь нужно было то же самое.

— Сегодня снимаем венгров! — четко выговорил Иван.

Да, точно, у нас в сценарии была такая роль, что нужны были, очень нужны были венгры. Замечательные актеры, Конрад и Кинга, приехали день в день, как было указано в контракте.

— Венгры пунктуальны! — сказала гримерша Стася и заплакала. У Стаси были свои причины плакать. О них никто не знал. Венгров загримировали и сняли. С первого дубля. Петербуржцы вместе со всем их богатым культурным наследием и великой актерской школой завидовали, технический состав восторгался, а Эдик, глядя на Кингу прошептал:

— Амели!

Эдик с той самой поры, как овладел камерой, хотел снять русскую версию фильма «Амели». Ему даже написали сценарий. Сценаристы ВГИКа. Дело оставалось за малым, и похоже, это малое Эдик сейчас нашел. Пошел дождь, добрые русские селебрети уступили венграм свой вагончик, дали горячего чаю. Брат с Иваном поняли, что более подходящего момента привлечь на свою сторону венгров и создать международную коалицию не будет. Они зашли в вагончик, повесив за собой табличку «Занято!»

— Братья...

— И сестра!..

— Да... Во-первых, мы хотим извиниться за многочисленные подавления ваших революций... Не стоит ворошить прошлое, а если уж и ворошить, то, наверное, вы сами виноваты... не тех друзей себе вы выбирали...

— У нас в России есть поговорка: с кем поведешься, от того и наберешься!

— Да! Вот... короче, впервые в истории вашей страны у вас есть реальный шанс завести правильных друзей!

— И нам тоже!

— Может быть, это будет чревато...

— Но хуже уже не будет!

— Мы согласны, — хором ответили венгры.