— И когда потеряли за вид, — продолжала Кинга — так потеряли, они, вот, так посмотрели вокруг, но оказались в чужой земле, который был очень очень красивый. И они вернулись к отцу, Нимруду, говорили, что мы, наверное, вернемся туда и там будем жить. Уезжаем из Скифии! Так они собрались, и отец говорил, что вот этот олень чудище. Вот они собрались и пришли в свой. И в этом земле они нашли своя жена. Но это были Карпаты. Это тоже важно, что на самом деле Карпаты — Карпат Меденце. Карпат по-шумерски означает: то же самое! Олень обещал, что эта земля всегда будет принадлежить венграм. Не то, что венграм, а для ихния родственники! Для их народ, которые пошли из Хуннора и Магора! Атилла, конечно, от Хуннора! Долго-долго поколения из Хуннора! Из Магора — венгры, мадьяры, из Хуннора пошли гунны. И большой военник Атилла! Который завоевал всю Европу. И когда уже никакой территории не осталось, он пришел к Риму! И когда уже был ясно, что он победит римские войска, он увидел знамение! Бог сказал ему, что если ты Рим не трогаешь, Папа Римский одному из твоих родственников подарит Святую Корону! И тогда Атилла не потрогал Рим и вернулся! То есть, мы могло бы! Но надо вовремя остановиться, вернуться и, если не потрогаешь, то все получишь!
— И мы не будем трогать Хельсинки! — закричали кинематографисты.
— Не будем! Не будем!
— Пусть живут!
— Не потрогаем Хельсинки!
— Вернемся! Вернемся к съемкам!
В этот момент раздались взрывы, в подвал посыпался песок, и все мы стали напоминать героев фильма Кустурицы «Подполье». Такого унижения никто из нас стерпеть не мог, и мы побежали прямо под финские снаряды, лишь бы не быть героями Кустурицы. Эдик на ходу включил камеру, чтобы заснять наш первый и последний бой, а может, потому что впереди всех бежала Кинга, как Жанна Д’Арк, вдохновляющая нас своими прекрасными формами на победу против во много превосходящего нас врага. Но камера Эдика не включалась.
— Графитовыми бомбами кроют, сволочи, чтобы мы фильм снять не смогли!
— Знают, по какому месту бить — зашипел Иван, и ринулся вперед, обгоняя всю нашу дикую скифскую толпу. И немудрено, ведь все мы были в носках и колготках, а Иван в кроссовках «Порш». Мы выбежали на улицу, но никаких следов бомбардировок не увидели, а увидели огромную бутылку шампанского Мартини Асти, завернутую в подарочную фольгу. Бутылка была нереальных размеров, и если бы мы ее смогли открыть, то хватило бы...
— Мы не будем ее открывать, — прервал общий ход мыслей брат. — Это Троянский конь! Не высадившись на наш Остров Свободы, враг уплыл, оставив этот страшный подарок!
— Бойтесь нанайцев... — с трудом выговорил запыхавшийся Тит и рухнул на землю от усталости и от нечеловеческого количества рома, который он пил, пока все пили водку и текилу.
К бутылке, к самому горлышку, была привязана открытка. Полезть за ней мы приказали нашему бутафору Роберту. Роберт был необычный. Во-первых, он не нашел никакую бутафорию для фильма, а во-вторых, там, где начиналось Татьянино туловище, заканчивалась голова Роберта. Такой он был необычный, наш бутафор. Он ловко запрыгнул на бутылку и взобрался по ней, как заядлый альпинист на женщину.
— Тут открытка, — проорал Роберт, доползя до пробки.
— Вот пиздодуй... Ясно, блядь, что не телеграмма!!! Читай! — крикнул Иван.
Роберт отпустил горлышко, схватился за открытку обеими руками и рухнул на землю. Второй оператор Денис навел на лежащего Роберта свою камеру. Мы подбежали к монитору.
— Приблизь, — прокричал Иван.
Нинка с хот-догом во рту и в утепленных коричневых колготках в руках сделала свое дело, — камера приблизилась к открытке, вмятой в тело Роберта, и все мы увидели, наконец, скромную надпись: «Миру Мир!».
