5‑й кирасирский полк.
8‑й кирасирский полк.
10‑й кирасирский полк.
2‑й легкоконный полк.
5‑й карабинерный полк.
8‑й карабинерный полк.
1‑й кирасирский полк.
4‑й легкоконный полк.
3‑й резервный кавалерийский корпус (генерал Груши):
6‑й конно-егерский полк.
8‑й конно-егерский полк.
25‑й конно-егерский полк.
6‑й гусарский полк.
1‑й баварский легкоконный полк.
2‑й баварский легкоконный полк.
Саксонский легкоконный принца Альбрехта полк.
7‑й драгунский полк.
23‑й драгунский полк.
28‑й драгунский полк.
30‑й драгунский полк.
4‑й резервный кавалерийский корпус
(генерал Латур-Мобур):
3‑й польский уланский полк.
11‑й польский уланский полк.
16‑й польский уланский полк.
Саксонский гвардейский кирасирский полк.
Саксонский кирасирский Цастрова полк.
14‑й польский кирасирский полк.
1‑й вестфальский кирасирский полк.
2‑й вестфальский кирасирский полк.
ИЗ ВОСПОМИИНАНИЙ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА ГРАФА М.С. ВОРОНЦОВА, КОМАНДИРА СВОДНОЙ ГРЕНАДЕРСКОЙ ДИВИЗИИ
Что касается личных воспоминаний о Бородинском сражении, у меня нет никакого письменного документа, а длинный промежуток времени, отделяющий нас от этой эпохи, заставляет меня опасаться войти в подробности, которые могли перемешаться в моей памяти. Я был ранен в этом сражении, дивизия, которой я командовал, совершенно уничтожена, и я даже не представил вовсе донесения о принятом нами в нем участии. То немногое, что я могу засвидетельствовать в этом отношении, следующее.
…24‑го впереди Бородинской позиции близ Шевардинского редута я поддерживал с четырьмя батальонами 27 дивизию; мы потеряли там довольно много народу.
В день главного сражения на меня была возложена оборона редута первой линии на левом фланге, и мы должны были выдержать первую и жестокую атаку 5–6 французских дивизий, которые одновременно были брошены против этого пункта; более 200 орудий действовали против нас. Сопротивление не могло быть продолжительным, но оно кончилось, так сказать, с окончанием существования моей дивизии.
Находясь лично в центре и видя, что один из редутов на моем левом фланге потерян, я взял батальон 2‑й гренадерской дивизии и повел его в штыки, чтобы вернуть редут обратно. Там я был ранен, а этот батальон почти уничтожен. Было почти 8 часов утра, и мне выпала судьба быть первым в длинном списке генералов, выбывших из строя в этот ужасный день.
Мой дежурный штаб-офицер Дунаев заменил меня, а мой адъютант Соколовский отправился за последним находившимся в резерве батальоном, чтобы его поддержать. Он был убит, а Дунаев тяжело ранен. Два редута потеряны и снова отняты обратно.
Час спустя дивизия не существовала. Из 4‑х тысяч человек приблизительно на вечерней перекличке оказалось менее 300, из 18‑и штаб-офицеров оставалось только 3, из которых, кажется, только один не был хотя бы легко ранен. Эта горсть храбрецов не могла уже оставаться отдельной частью, и была распределена по разным полкам.
Вот все, что я могу сказать о себе лично и о моей дивизии по отношению кампании 1812 года. Мы не совершили в ней великих дел, но в наших рядах не было ни беглецов, ни сдавшихся в плен. Если бы на следующий день меня могли спросить, где моя дивизия, я ответил бы, как граф Фуэнтес при Рокруа, указав пальцем назначенное нам место: «Вот она».
(Из воспоминаний графа Воронцова // В. Харкевич. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вып. I. Вильна, 1900.)
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Ш. ФРАНСУА, КАПИТАНА 30‑го ЛИНЕЙНОГО ПОЛКА 1‑го ПЕХОТНОГО КОРПУСА
В 8 часов утра пушечный выстрел гвардейской артиллерии являлся сигналом начала боя. 120 жерл начали действовать с нашего правого фланга. Наш полк спускается в овраг и взбирается по другую его сторону по линии сражения: трудный, утомительный путь, особенно когда гранаты разрываются над нашими головами и несут смерть в наши ряды. Пока мы маршируем, все другие части армии производят свое движение.
В 8 часов наш полк взобрался на холм и перешел Колочу, маленькую речку, впадающую в Москву-реку и отделяющую нас от русских. Не доходя на 10 футов до уровня равнины, скрытой гребнем оврага, мы строимся в боевую линию и генерал Моран ведет нас на большую неприятельскую батарею.
