…Наполеон задал мне несколько вопросов по анатомии и физиологии; он сказал мне, что сам несколько дней занимался анатомией, но что от вида вскрытых трупов он заболел и совсем бросил эту науку. После того как он несколько развил свои взгляды на понятие о душе, я сделал ряд замечаний о служивших в его армии поляках, которые, добавил я, были так сильно к нему привязаны.
«О, да, – ответил император, – они были мне очень преданы. Теперешний вице-король Польши был со мной в египетских походах. Я сделал его генералом. Большей частью моей старой польской гвардии теперь, из политических соображений, пользуется Александр. Это храбрая нация, дающая хороших солдат. Они лучше французов выносят холод северных стран».
Я спросил его, так ли хороши польские солдаты, как и французские, в менее суровом климате.
«О, нет, нет; в других странах французы многим превосходят их. Комендант Данцига сообщил мне, что во время зимней стужи, когда термометр спускался до восемнадцати градусов и поляки совсем не страдали, французских солдат невозможно было заставить стоять на часах. Понятовский, – продолжал он, – был благородный человек, полный чувства чести и храбрости. Я намеревался сделать его польским королем, если бы мой поход в Россию был удачен».
Я спросил его, чему он приписывает, главным образом, неудачу этой кампании.
«Холоду, раннему холоду и московскому пожару, – отвечал Наполеон. – Я ошибся на несколько дней, я считал погоду за пятьдесят лет, и никогда сильные морозы не начинались раньше 20 декабря – на двадцать дней позднее, чем они начались в этот год. Во время моего пребывания в Москве было три градуса холода, и французы переносили его с удовольствием, но во время пути температура опустилась до восемнадцати градусов, и почти все лошади погибли. Несколько тысяч лошадей потерял я в одну ночь.
Мы принуждены были покинуть почти всю артиллерию, в которой тогда насчитывалось пятьсот орудий. Ни боевые запасы, ни провиант нельзя было дальше вести. За недостатком лошадей мы не могли ни делать разведки, ни выслать кавалерийский авангард, чтобы узнать дорогу.
Солдаты падали духом, терялись и приходили в замешательство. Всякое незначительное обстоятельство тревожило их. Пяти, шести человек было достаточно, чтобы испугать целый батальон. Вместо того чтобы держаться вместе, они бродили врозь в поисках огня. Те, которых назначили разведчиками, покидали свои посты и отправлялись в дома погреться. Они рассыпались во все стороны, удалялись от своих корпусов и легко попадали в руки врагов. Другие ложились на землю, засыпали, немного крови шло у них из носа, и сонные они умирали. Тысячи солдат погибли так.
Полякам удалось спасти несколько лошадей и немного пушек, но французов и солдат других наций совсем нельзя было узнать. Особенно пострадала кавалерия. Сомневаюсь, уцелело ли в ней три тысячи человек из сорока. Не будь московского пожара, мне бы все удалось. Я провел бы там зиму.
В этом городе было до сорока тысяч людей в рабской зависимости. Ведь вы, должно быть, знаете, что русское дворянство держит своих крепостных почти в рабской зависимости. Я провозгласил бы свободу всех крепостных в России и уничтожил бы крепостнические права и привилегии дворянства. Это дало бы мне массу приверженцев. Я заключил бы мир в Москве или на следующий год пошел бы на Петербург. Александр прекрасно знал все это, поэтому-то он послал в Англию свои бриллианты, свои драгоценности и свои корабли.
Мой успех был бы полный без этого пожара. Восмью днями раньше я одержал над ними победу в большом деле при Москве-реке; с девяносто тысячами напал я на русскую армию, достигшую двухсот пятидесяти тысяч с ног до головы вооруженных, и я разбил ее на голову. Пятьдесят тысяч русских остались на поле битвы. Русские имели неосторожность утверждать, что выиграли сражение, и тем не менее через восемь дней я входил в Москву.
Я очутился среди прекрасного города, снабженного провиантом на целый год, ибо в России запасы всегда на несколько месяцев делались до наступления морозов. Всевозможные магазины были переполнены. Дома жителей были хорошо снабжены, и большинство их оставили своих слуг, чтобы служить нам.
Многие хозяева оставили записочки, прося в них французских офицеров, которые займут их дома, позаботиться о мебели и других вещах; они говорили, что оставили все, что могло нам понадобиться, и что они надеются вернуться через несколько дней, как только император Александр уладит все дела, что тогда они с восторгом увидятся с нами. Многие барыни остались. Они знали, что ни в Берлине, ни в Вене, где я был с моими армиями, жителей никогда не обижали: к тому же они ждали скорого мира.
