Как и викинги, армия Карла жила за счёт населения. Иногда по политическим соображениям военные поборы принимали ужасающие размеры. В таких случаях инструкции Карла шведским генералам были просто бесчеловечны. Рёншельда король наставлял: «Если вместо денег, вы будете брать какие-либо вещи, то вы должны оценивать их ниже стоимости, для того чтобы возвысить контрибуцию. Все, кто медлит доставкой или вообще в чём-либо провинится, должны быть наказаны жестоко и без пощады, а дома их сожжены». А когда какой-то из отрядов Рёншельда был истреблен поляками с помощью жителей одного местечка, Карл писал: «О поражении нечего горевать, если только наши храбро держались и защищали свою честь до последнего человека. Но местечко, где наши были побиты, и всё кругом — должно быть выжжено. Жители, которые сколько-нибудь находятся в подозрении, что оказались нам неверными, должны быть повешены тотчас, хотя улики были бы и неполны, для того чтобы все убедились со страхом и ужасом, что мы не щадим даже ребёнка в колыбели, если нас затрагивают. Если неприятель вас не оставляет в покое, то лучше всего опустошить и выжечь всё кругом, одним словом, так разорить страну, чтобы никто не мог к вам подойти. Что касается до нас, то нам нечего сообщать, кроме того, что мы стараемся изо всех сил и также разоряем и выжигаем всякое местечко, где показался неприятель. Недавно я таким образом сжёг целый город и повесил бургомистра».
Конечно, надо помнить, что Людовик XIV разорял подобным образом Пфальц, а Пётр I — Литву и Лифляндию. Но в действиях Карла видно больше сходства с поступками викингов, которые то отпускали купцов с товарами, не тронув ни тех, ни других, то, не довольствуясь грабежом, вскидывали детей на копья, а на спине врага вырезали «кровавого орла», то есть делали надрезы на спине и выламывали оттуда ребра в виде крыльев. Правда, ещё больше поступки Карла напоминают не совсем забытый в Восточной Европе «новый порядок».
Походы Карла вторично, после странствий викингов, привели к разорению и вымиранию Швеции, надолго затормозили её экономическое развитие. Датчанин Ван-Эффен, посетивший в те годы Швецию, писал: «Я могу заверить… что во всей Швеции я не видал, кроме солдат, ни одного мужчины от 20 до 40 лет». Историки оценивают людские потери Швеции в годы правления Карла XII в 100–150 тысяч человек. Это значит, что погиб каждый четвёртый — пятый мужчина, то есть почти всё трудоспособное население.
Карлу пришлось забирать у народа самое необходимое. Правительство беспрерывно вводило новые поборы, чтобы увеличить поступления в казну. Сборщики налогов посетили все дома и взяли половину припасов на королевские склады. За счёт казны было скуплено всё железо в стране, причём государство платило векселями. Ношение шёлковых платьев, париков и золочёных шпаг было обложено пошлиной. Чрезвычайная подать была введена на каждую печную трубу. На доклад сената о нищете и разорении Швеции Карл отвечал: «Что касается нужды в нашем отечестве, то ведь это уже столько раз повторялось, что было бы достаточно, если бы об этом сообщали как можно короче, — так ли обстоит дело, как прежде, или же ещё хуже».
Походы 1716 и 1718 годов в Норвегию носили на себе отпечаток походов викингов, с их «битвами на льду», единоборствами, бесполезной бравадой и т. д. И как многих конунгов прошлых веков, короля ожидала смерть среди скал и лесов родной Скандинавии, в борьбе со своими соплеменниками.
Карл XII пал от шальной пули при осаде норвежского Фридрихсгалла.
В кармане королевского мундира нашли молитвенник. Однако настоящей духовной родиной Карла XII был кровавый рай скандинавской мифологии, где воители каждый день рассекают друг друга на куски, а вечером, собрав свои разбросанные члены, пируют вместе за столом Одина, едят из одной тарелки сало вепря Серимнера и провозглашают тосты, поднимая черепа с пенным пивом.
Судьба заставила меня перебегать от одного короля к другому, хотя я боготворил свободу.
Мелкие мотивы, как всегда, переплетаются с великими идеями.
На свете есть люди, как будто созданные для того, чтобы любить друг друга только на расстоянии. Их встречи оборачиваются поединком, в котором каждый из них старается подчинить другого или, по крайней мере, не поступиться своей независимостью. Они обмениваются колкостями в лицо, злословят друг о друге за глаза и, наконец, расстаются, раздражённые взаимными упреками и обиженные собственным разочарованием в предмете своей любви.
Какое-то время они дуются друг на друга, потом кто-нибудь из них — обыкновенно тот, кто, унизив другого, считает себя ещё более им униженным, — делает жест примирения. Отношения возобновляются, оживлённые неумеренными заверениями в любви и преданности, пока новая ссора не заставляет их призвать гром небесный на голову вероломного притворщика и лицемера.
