Солдаты с любопытством рассматривали ее.
– Чур я первый!
– Сифилитичка? Вот бы она оказалась сифилитичкой! Моя Фрида предпочла бы, чтобы я жил с сифилисом, чем умер с Железным крестом.
– А она недурна.
– Мне плевать.
– Пропустите. Вот моя банка, мясо первого сорта! Уговор дороже денег!
– Я даю две банки и прохожу два раза.
– Выше жопы не пукнешь.
– Где мы станем?
– Между грузовиками, там спокойнее.
– Снег на дворе.
– Может, дождемся весны?
– Мы сюда шутить пришли или сношаться?
– Пошли со мной, - сказал первый солдат.
Она пошла за ним. Грузовики были сбиты в кучу, как стадо овец. Солдат снял шинель и расстелил ее на снегу.
– Иди сюда. А ты мне нравишься.
– Правда?
– Правда.
– Значит, ты хочешь, чтобы я пришла еще.
– Да. Приходи завтра. Только не поздно. Мы уходим.
– Я могу прийти еще и послезавтра.
– Послезавтра мы уходим.
– Я могу прийти утром.
– Мы уходим на рассвете.
– Бедный
Один раз она все же спросила:
– Много еще осталось?
– Четыре парня.
– Дай мне сигарету.
– Ты с ума сошла, это запрещено.
– Почему?
– Грузовики начинены взрывчаткой. Это новая хитрость, для ракет. В Сталинград, понимаешь… Этого хватит, чтобы все взлетело на воздух.
– Да ну?
– Говорю же тебе… Когда едешь на таком грузовичке, от страха ни жив ни мертв! Малейшее столкновение - и не успеешь даже побледнеть…
– Да?
– Говорю тебе… Мы боимся даже резко тормозить!
Один из солдат не притронулся к ней. Он попросил:
– Ничего не говори ребятам…
– Я ничего не скажу.
– Спасибо… Мне так стыдно…
Другой все твердил:
– Скажи мне что-нибудь ласковое, погладь мне волосы…
Внезапно она почувствовала, как на шею капнули слезы. Она вытерла их с отвращением.
– Скажи мне что-нибудь нежное…
Она выгнула обе руки и уперлась ладонями в снег, чтобы почувствовать холодную чистоту. А потом спросила:
– Наверно, эта взрывчатка очень опасна?
– Еще бы!… Мерзкая работенка.
– Малейшее столкновение…
– И мы все взлетим на воздух!
У последнего, пожилого, мужчины от нетерпения дрожал подбородок и тряслись руки.
– Маленькая девочка, - лепетал он. - Я поймал маленькую девочку. Совсем маленькую…
– Скажи, Лукас, сегодня или на Пасху?
– Отвяжись!
Она вернулась вечером. Старший Зборовский лежал в землянке, закрыв лицо руками.
– Это я.
Он вздрогнул и ничего не сказал. В очаге догорал огонь, и угли едва дымились.
– Казик.
Он продолжал молчать. Она посмотрела на его неподвижное, напряженное тело. Протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но ощутила, что от малейшего прикосновения этот человек перестанет владеть собой и разрыдается. Зося отдернула руку, помогая ему перебороть себя. Затем подождала, пока угаснут угли, чтобы он не мог видеть ее в темноте, и сказала:
– Они уходят послезавтра на рассвете.
Она услышала, как старший Зборовский заворочался на своем ложе.
– Взрывчатка, - сказала она. - Что-то новое… Достаточно одного толчка, чтобы все взлетело на воздух. Они говорят, для Сталинграда.
– Ты не забыла спросить, какие…
– Не забыла. Четыре грузовика везут продовольствие. Но их очень просто отличить: только у них есть прицепы.
– Ты уверена?
– Да, - прошептала она, вытирая слезы.
На другой день к Зборовскому пришел пан меценат и робко предложил свои услуги.
– Это задание не для пана мецената.
– Прошу вас, Зборовский!
– Пусть пан меценат не настаивает.
Адвокат схватил его за руку.
– Это мой единственный шанс стать достойным.
– Достойным? Чего? Кого?
– Ее.
Казик удивленно посмотрел на него: лицо пана мецената было худым и землистым, живот болел у него днем и ночью. Лес превратил его прекрасную шубу в лохмотья: теперь он носил ее, вывернув наизнанку, мехом наружу, и был похож на большого, доброго и немного грустного зверька, уставшего волочиться по снегу.
– Правда, пан меценат, эта шапка не по вам!
– Я знаю. Знаю прекрасно. И еще я знаю, что я трус: я больше не хочу этого, Зборовский, поймите же! У меня страшно болит живот, мне страшно хочется есть, мне ужасно холодно. Дайте мне выполнить это задание.
– Возвратились бы лучше к жене!
