Европейское воспитание полностью

Черв приказал разгрузить телегу. Пан Йозеф постарался: продуктов отряду должно было хватить по крайней мере на месяц… Делегация влезла на телегу, кучер крикнул: “Wio! Wio!”, – и процессия тронулась. Мужики не разговаривали. Они старались даже не смотреть друг на друга. Пан Йозеф насупился. Этот Черв не сказал ему ничего путного. Двуличный человек, лицемер. На него нельзя положиться или разгадать его тайные мысли. “Такие люди, – угрюмо думал пан Йозеф, – сегодня жмут тебе руку, смотрят тебе в глаза, а завтра подсылают партизана, чтобы тот убил тебя из‐за угла”. Он вздрогнул. Жить все труднее. Никто не платит долги, любое дело опасно начинать, сегодняшний победитель завтра может стать побежденным. Он не знал, какому святому верить. Но многим поколениям его предков удавалось спасать свою шкуру и свои трактиры, невзирая ни на кого – татар ли, шведов, русских ли, немцев. С ними всегда обращались как с гостями, а не завоевателями. “Добро пожаловать к нам в трактир!” – таков был их девиз. Все дело в хладнокровии, чутье и умении в нужный момент переметнуться куда надо… Пан Йозеф вздохнул. В своих сообщениях немцы утверждали, что якобы заняли пригороды Сталинграда: это означало, что город все еще держится. Предвидеть будущее становилось все труднее… Остальные ездоки не думали ни о чем. У них не было своего мнения: у них были долги. Они безропотно сопровождали пана Йозефа.

Телега добралась до деревни.

– Объезжай! – приказал пан Йозеф кучеру. – Не хочу, чтобы увидели, как мы едем из леса.

Они въехали в Пяски со стороны Вильно. Телега остановилась перед бывшей мэрией, на которой теперь красовался флаг со свастикой и надпись “Kommandantur” большими готическими буквами.

На лестнице их встретил молодой человек с редкими светлыми волосами и сутулой спиной. Он беспрерывно обнажал зубы в заискивающей улыбке. Это был поляк, согласившийся служить немецким властям осведомителем и с тех пор редко выходивший один на улицу после захода солнца. Он извивался всем телом, потирая руки.

– Заждались мы вас, пане Йозефе, заждались!

Он протянул руку. Пан Йозеф оглянулся вокруг, косясь по сторонам, и не подал ему руки. Он прошел вслед за белобрысым молодым человеком в переднюю. Там, вдали от нескромных взоров, он с жаром пожал ему руку.

– Извините меня, пане Ромуальдзе, за то, что не подал вам при всех руки…

– Не стоит, пане Йозефе, я прекрасно все понимаю!

– Поймите, даже теперь мы не одни…

Они стояли в передней, горячо пожимали руки и искренне смотрели друг другу в глаза.

– Понимаю, понимаю, – твердил пан Ромуальд, обнажив зубы.

Они продолжали трясти друг другу руки и смотреть в глаза.

– Я ничего не имею против того, чтобы пожать вам руку, – уточнил пан Йозеф. – Напротив, я весьма польщен, весьма польщен…

– Мой дорогой друг! – сказал пан Ромуальд.

– Никто лучше меня не понимает всей деликатности вашего положения и благородства, мужества, которое потребовалось вам для того, чтобы сыграть… согласиться сыграть…

Он немного запутался.

– Спасибо, большое спасибо! – поспешил ему на помощь пан Ромуальд.

– Я имел в виду, для того чтобы взвалить на свои плечи этот неблагодарный, но необходимый труд… – Он закашлялся. – Когда‐нибудь мы узнаем, сколько жизней вам удалось спасти… Кто знает? Возможно, я обязан вам своей!

– Что вы, что вы, – скромно возразил молодой человек. – Как поживает пани Франя?

Кабатчик был женат на одной из самых красивых женщин в округе: он сильно ее ревновал.

– Прекрасно! – сухо ответил он. Затем повернулся к крестьянам. – Пане Витку, – окликнул он, – ну‐ка выгрузите тот мешок с продуктами, что мы привезли для пана Ромуальда…

– Вас ждет герр гауляйтер! – сообщил молодой человек.

Делегацию ввели в приемную. Пан Йозеф приложил руку к сердцу и открыл было рот…

– Знаю, знаю! – нетерпеливо оборвал его немецкий чиновник. – Все они говорят одно и то же… Это муж?

– Jawohl…[11]

– Что он привез?

– Яйца, сало и творог! – сказал пан Ромуальд, оскалив клыки.

Янек сидел у костра – дождь перестал, и партизаны воспользовались этим, чтобы выйти из норы, – задумчиво наблюдая, как шипят и дымятся в огне сырые дрова. Младший Зборовский, усевшись по‐турецки, играл на губной гармонике – скорее старательно, чем умело.

– Как безобразно ты играешь, – сказал Янек. – Просто ужас!

Юный Зборовский обиделся.

– Это сложная мелодия, – возразил он. – Ты ничего не смыслишь. И слова красивые. Он пропел:

– И слова дурацкие! – вздохнул Янек. – Ты можешь сыграть Шопена?

Юный Зборовский покачал головой:

– А кто это?

– Один поляк, – сказал Янек. – Композитор. – Он протянул руку. – Дай.

– Ты умеешь играть?

– Нет.

Янек схватил гармонику и с отвращением зашвырнул ее в кусты. Юный Зборовский выругался, подобрал инструмент и продолжил в него дуть.

– Где твои братья?

– В Вильно.