— Как ты думаешь, шаль не слишком длинна? — спросила она.
Гертруда перевела взгляд на шаль и обошла Шарлотту, описав полукруг.
— По-моему, ты не так ее носишь.
— А как ее надо носить, дорогая?
— Не знаю, но как-то иначе. Ты должна иначе накинуть ее на плечи, пропустить под локти; сзади ты должна выглядеть иначе.
— Как же я должна выглядеть? — поинтересовалась Шарлотта.
— Наверное, я не смогу тебе этого объяснить, — ответила Гертруда, слегка оттягивая шаль назад. — Показать на себе я могла бы, но объяснить, наверное, не смогу.
Движением локтей Шарлотта устранила легкий беспорядок, который внесла своим прикосновением ее собеседница.
— Хорошо, когда-нибудь ты мне покажешь. Сейчас это неважно. Да и вообще, по-моему, совсем неважно, как человек выглядит сзади.
— Что ты, это особенно важно! Никогда ведь не знаешь, кто там на тебя смотрит, а ты безоружна, не прилагаешь усилий, чтобы казаться хорошенькой.
Шарлотта выслушала это заявление со всей серьезностью.
— Зачем же прилагать усилия, чтобы казаться хорошенькой? По-моему, этого никогда не следует делать, — проговорила она убежденно.
Гертруда, помолчав, сказала:
— Ты права, от этого мало проку.
Несколько мгновений Шарлотта на нее смотрела, потом поцеловала.
— Надеюсь, когда мы вернемся, тебе будет лучше.
— Мне и сейчас очень хорошо, моя дорогая сестра, — сказала Гертруда.
Старшая сестра направилась по выложенной кирпичом дорожке к воротам; младшая медленно пошла по направлению к дому. У самых ворот Шарлотте встретился молодой человек — рослый и видный молодой человек в цилиндре и нитяных перчатках. Он был красив, но, пожалуй, немного дороден. У него была располагающая улыбка.
— Ах, мистер Брэнд! — воскликнула молодая дама.
— Я зашел узнать, идет ли ваша сестра в церковь.
— Она говорит, что нет. Я так рада, что вы зашли. Мне кажется, если бы вы с ней поговорили… — И, понизив голос, Шарлотта добавила: — У нее как будто опять тревожно на душе.
Мистер Брэнд улыбнулся с высоты своего роста Шарлотте.
— Я всегда рад случаю поговорить с вашей сестрой. Для этого я готов пожертвовать почти что любой службой, сколь бы она меня ни привлекала.
— Вам, конечно, виднее, — ответила мягко Шарлотта, словно не рискуя согласиться со столь опасным высказыванием. — Я пойду, а то как бы мне не опоздать.
— Надеюсь, проповедь будет приятной.
— Проповеди мистера Гилмена всегда приятны, — ответила Шарлотта и пустилась в путь.
Мистер Брэнд вошел в сад, и, услышав, как захлопнулась калитка, Гертруда обернулась и посмотрела на него. Несколько секунд она за ним наблюдала, потом отвернулась. Но почти сразу же, как бы одернув себя, снова повернулась к нему лицом и застыла в ожидании. Когда его отделяло от нее всего несколько шагов, мистер Брэнд снял цилиндр и отер платком лоб. Он тут же надел его опять и протянул Гертруде руку. При желании, однако, вы успели бы разглядеть, что лоб у него высокий и без единой морщинки, а волосы густые, но какие-то бесцветные. Нос был слишком велик, глаза и рот слишком малы, тем не менее, как я уже сказал, наружность этого молодого человека была весьма незаурядная. Его маленькие чистой голубизны глаза светились несомненной добротой и серьезностью; о таких людях принято говорить: не человек, а золото. Стоявшая на садовой дорожке девушка, когда он подошел к ней, бросила взгляд на его нитяные перчатки.
— Я думал, вы идете в церковь, — сказал он, — и хотел пойти вместе с вами.
— Вы очень любезны, — ответила Гертруда, — но в церковь я не иду.
Она обменялась с ним рукопожатием; на мгновение он задержал ее руку в своей.
— У вас есть на это причины?
— Да, мистер Брэнд.
— Какие? Могу я поинтересоваться, почему вы не идете в церковь?
Она смотрела на него улыбаясь; улыбка ее, как я уже намекнул, была притушенная. Но в ней сквозило что-то необыкновенно милое, притягательное.
— Потому что небо сегодня такое голубое!
Он взглянул на небо, которое и в самом деле было лучезарным, и, тоже улыбаясь, сказал:
— Мне случалось слышать, что молодые девицы остаются дома из-за дурной погоды, но никак не из-за хорошей. Ваша сестра, которую я повстречал у ворот, сказала мне, что вы предались унынию.
— Унынию? Я никогда не предаюсь унынию.
— Может ли это быть! — проговорил мистер Брэнд, словно она сообщила о себе нечто неутешительное.
— Я никогда не предаюсь унынию, — повторила Гертруда, — но иной раз бываю недоброй. Когда на меня это находит, мне всегда очень весело. Сейчас я была недоброй со своей сестрой.
— Что вы ей сделали?
— Наговорила много такого, что должно было ее озадачить.
— Зачем же вы это сделали, мисс Гертруда? — спросил молодой человек.
— Затем, что небо сегодня такое голубое!
— Теперь вы и меня озадачили, — заявил мистер Брэнд.
— Я всегда знаю, когда озадачиваю людей, — продолжала Гертруда. — А люди, я бы сказала, еще и не так меня озадачивают. Но, очевидно, об этом и не догадываются.
— Вот как! Это очень интересно, — заметил, улыбаясь, мистер Брэнд.
— Вы желали, чтобы я рассказала вам, — продолжала Гертруда, — как я… как я борюсь с собой.
— Да, поговорим об этом. Мне столько вам надо сказать.
