Чего-то похожего на блоковскую «Девушку из Spoleto» («Строен твой стан, как высокие свечи…») у Евтушенко нет, на высокую ноту его не тянет. Он видит иное.
Там, где пахнет убийствами,где в земле — мои белые косточки,проститутка по-быстромуделовито присела на корточки.(«Колизей»)Вознесенский: «как чисто у речки бисерной дочурка твоя трехлетняя писает по биссектриске».
В будущем, 1966-м, прямо перед тем, как написать «Памяти Ахматовой», Евтушенко из воображаемой канавы, выменянной на славу («Меняю славу на бесславье…»), сообщит читателю (человечеству):
…Швырнет курильщик со скамейкив канаву смятый коробок,и мне углами губ с наклейкипечально улыбнется Блок.Италия! Рим, Неаполь, Таормина. Он не мог не вспомнить о том, что в этом маленьком сицилийском городке в декабре прошлого года произошло великое — для русской поэзии — событие. Ахматову увенчали лаврами премии Этна-Таормина. Ну, не «нобель». Однако.
Это событие, несомненно, брезжило в его сознании, когда он писал «Процессию с мадонной», несколько напоминающую «Соррентинские фотографии» Ходасевича, о существовании которых Евтушенко наверняка знал, но вряд ли сознательно соревновался.
Сравним.
Евтушенко:
В городишке тихом Таорминастройно шла процессия с мадонной.Дым от свеч всходил и таял мирно,невесомый, словно тайна мига.Впереди шли девочки — все в белом,и держали свечи крепко-крепко.Шли они с восторгом оробелым,полные собой и миром целым.И глядели девочки на свечи,и в неверном пламени дрожащемвидели загадочные встречи,слышали заманчивые речи.Девочкам надеяться пристало.Время обмануться не настало,но, как будто их судьба, за нимипозади шли женщины устало.Позади шли женщины — все в черном,и держали свечи тоже крепко.Шли тяжелым шагом удрученным,полные обманом уличенным.И глядели женщины на свечии в неверном пламени дрожащемвидели детей худые плечи,слышали мужей тупые речи.Шли все вместе, улицы минуя,матерью мадонну именуя,и несли мадонну на носилках,будто бы стоячую больную.И мадонна, видимо, болеларавно и за девочек и женщин,но мадонна, видимо, велела,чтобы был такой порядок вечен.Я смотрел, идя с мадонной рядом,ни светло, ни горестно на свечи,а каким-то двуединым взглядом,полным и надеждою, и ядом.Так вот и живу — необрученными уже навеки обреченнымгде-то между девочками в беломи седыми женщинами в черном.Межиров через много лет вспомнит эпитет «двуединый» (взгляд) — говоря о «тайне Ахматовой», которая есть «результат совмещенного взгляда / изнутри и откуда-то со стороны».
Ходасевич (отрывок):
