— Кто это?.. — едва слышно спрашиваю я, когда молчание между нами затягивается, и осушаю свой бокал до дна. Хватит одного на сегодня. Сознание не должно быть обесточенным, ведь Рамирес явно затеял какую-то новую, одному ему известную игру, в которой и я, без дачи согласия, теперь участвую.
— Это картина «Пир королей», оригинал, кажется. Филонов, русский художник. Как тебе?
Рамирес берёт с будто плывущего мимо нас в воздухе подноса официанта ещё два бокала, но я, всё так же разглядывая картину, показываю ладонью, что отказываюсь. Его взгляд вонзается в меня сотнями крючков — я ощущаю это каждым дюймом тела. Слишком цепко, чтобы выбраться, но благо Альваро не настаивает и лёгким движением ставит шампанское на стеллаж совсем рядом.
— Выглядит… Агрессивно и устрашающе, — искренне признаюсь я, отводя взор от холста, обрамлённого в серебристую раму.
— Потому, что в изображении кроется вседозволенность и безнаказанность правителей.
Его слова осадком ниспадают в моём слегка кружащемся от выпитого разуме, и я задаю себе неожиданный, но слишком напрашивающийся вопрос — какой Рамирес на самом деле?..
Ответ настолько плотно покрыт завесой, словно я не смогу подлететь к космической чёрной дыре и изучить её. Пока я размышляю над сказанным и пытаюсь понять собственные реакции, Рамирес, больше не смотря в мою сторону, медленным шагом отходит к другому, не менее завлекающему образцу искусства, которое для меня, похоже, так и останется чем-то непонятным и неизведанным.
И провожая его обтянутую в угольно-чёрный пиджак спину уже нетаящимся взглядом, я досадливо поджимаю губы, потому что чувствую, как где-то внутри, словно в бесконечной пещере, куда не забраться, начинает просыпаться желание, которое никогда не должно было проснуться: ещё часом ранее я думала о союзе с врагами Рамиреса, а теперь хочу узнать его по-настоящему.
Сегодня солнце настолько щедро обливает землю жаром, что кажется, будто город резко переключили на июль. Но я всё так же по привычке задёргиваю шторы, чтобы ни один луч не проник внутрь квартиры. По привычке, оставшейся с тех времён, когда размазанным пятном лежала на кровати в
Поразмышлять как раз-таки есть над чем.
После той выставки пришлось уступить и доехать с Рамиресом до меня — о том, чтобы довезти до «Сомбры» и дать забрать машину, не было и речи. Внутренний раздрай и гиперусталость не позволили мне тогда вступить в дискуссию на этот счёт, поэтому пришлось терпеть общество друг друга ещё целый час, за который молчания было столько же, сколько брошенных исподтишка взглядов с моей стороны и пристально-долгих со стороны Рамиреса. Благополучно добравшись до дома, я потом никак не могла уснуть, сидя с поджатыми под себя ногами на диване и остекленевшими глазами уставившись в одну точку на стене. Та бессонная ночь не помогла в рассортировке миллиона мыслей, которые, правда, отошли на второй план, стоило наступить утру среды, когда я вновь приехала в офис. И шокировано обнаружила в своём кабинете аккуратно-ровно висящую на стене картину «Пир королей»…
Обрушить своё возмущение и задать резонный вопрос
Не лицезреть Рамиреса было очень кстати — несколько дней с глаз долой, думаю, сказались на мне благотворно, но вот сейчас, в полумраке кухни-гостиной, когда я вспомнила о нём, пару ключевых и отягощающих мыслей снова зажужжали, как разворошенный улей.
Тема смерти моего отца больше не поднималась, но теперь мне постоянно приходится гадать, какого рода сотрудничество было между ними.
Некий злопыхатель, чьи отношения с Рамиресом испортились до отъезда в Испанию, никак не даёт о себе знать, и я понятия не имею, в каком положении сейчас фигуры на доске.
Чёртов непростой иск, в котором я успела собрать пазл за пазлом факты, чтобы компания получила лишь штраф, и ещё даже не добралась до того, как выкрутиться от выплаты репутационного ущерба «Эксону», давил на плечи бетонными блоками. И ничего, абсолютно ничего нового о «Сомбре» и самом Альваро.
Вот они, мои скудные выводы к текущему часу…