Новые технические средства борьбы решительно влияют на характер боевых действий. Еще Энгельс открыл, что не наитие, не святой дух, не «свободное творчество ума» подсказывает выдающимся полководцам новые формы боя, а качественно новое оружие.
Меняется оружие. Изменяются способы боевых действий. Но постоянна власть духа. Ей принадлежало решающее слово в войнах прошлого. Она первенствует и в наши дни. Вот почему магическая сила рассказов о героях былого времени не слабеет, доходя к нам из дальнего далека.
Солдатский Георгий и орден Славы. Высший из всех советских орденов — орден великого Ленина. Возрожденный к новой жизни петровский орден Александра Невского и орден Суворова, на котором мы видим сухощавого генералиссимуса с упрямым хохолком волос, венчающим, подобно нимбу, его высокое чело. Орден Кутузова с изображением этого вождя народных сил, седого старого фельдмаршала. Его полную шею подпирает шитый золотом высокий воротник. Его взгляд устремлен к равнине, где строятся полки непобедимых гренадер. Орден боевого Красного Знамени, связывающий славу героев гражданской войны с отвагой их потомков. Орден Отечественной войны… Ордена, ордена и медали… А ведь когда-нибудь будет и орден маршала Жукова.
Ордена и медали — слава, сверкающая в золота и металле и льющая неугасимый свет на военную историю народа, умеющего постоять за себя и своих друзей.
…Неотступно твердил я про себя строки лермонтовского «Бородино». В тот день противник прорвался под Можайском. А вечером я писал передовую в клетушке на четвертом или пятом этаже пятиугольного здания Театра Советской Армии на площади Коммуны, где размещалась наша редакция. «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя», — теснились в сознании слова стихотворения.
Нет, в «нынешнее племя» я верил твердо. Оно было моим, кровным, и оно знало, что никакой жизни, кроме советской, у него нет и не будет. Эта война была судьбой «нынешнего племени», и оно отстоит отечество…
Я озаглавил передовую «Ребята, не Москва ль за нами» и понес ее редактору. Он прочитал текст, не помню, правил или нет, но названии зачеркнул и написал новое, более спокойное, кажется, так: «Значение боев под Москвой». Наверное, новый заголовок был лучше.
А мы с Павленко не могли в то дни расстаться с Лермонтовым, перечитывали его «Валерик» и много раз повторяли друг другу вслух его удивительное, ни с каким другим в мировой поэзии для меня по сравнимое завещание:
Перед нами молодой человек, офицер, очевидно, армии, действующей на Кавказе. А как, откуда мы узнали, что офицер, а не солдат? Вся лексика завещания, все обороты ее принадлежат человеку образованного класса, а лермонтовское перо — чуткая мембрана, точно улавливающая оттенки человеческой речи. Ираклий Андроников отметил и косвенное свидетельство того, что герой «Завещания» — офицер. «Скажи, что я писать ленив» — грамотные солдаты в царской России того времени были редкостью.
Как дорог нам этот молодой человек, перевязанный бинтами. Он лежит на лазаретной койке и, с трудом поднимая голову от подушки, видит вокруг других раненых, незнакомых ему людей, и тихо шепчет: «Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть». Спокойно, с горькой усмешкой, прерываемой отточиями, приступами боли, звучат его слова.
