Как раз в это время В. Е. Цесарский, который, став особоуполномоченным при наркоме, продолжал некоторое время выполнять и функции референта Ежова в аппарате ЦК, проводил партийное расследование по делу агента Л. Б. Зафрана (о нем шла речь в предыдущей главе) и разбирался с заместителем начальника Управления НКВД по Московской области А. П. Радзивиловским, выясняя его роль во всей этой истории. Во время одной из бесед Цесарский предложил Радзивиловскому написать на имя Ежова заявление, в котором, с одной стороны, обвинить Г. Г. Ягоду и начальника Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Г. А. Молчанова в торможении ряда дел по троцкистам, а с другой — напротив, всячески выпятить роль Агранова[51]. Возможно, речь должна была идти об участии последнего в расследовании троцкистско-зиновьевского «заговора», когда, благодаря Агранову и, кстати, помогавшему ему в тот момент Радзивиловскому, удалось добиться важных признательных показаний от Е. А. Дрейцера, во многом определивших успех всего процесса.
С поставленной задачей Радзивиловский справился. Его заявление Ежов показал затем Сталину, и Агранова удалось отстоять, хотя, как потом оказалось, ненадолго.
Придя в НКВД, Ежов сразу же объявил своим новым подчиненным о намерении покончить со сложившимися при Ягоде традициями замкнутости и кастовости. Выступая на одном из первых совещаний руководящего состава наркомата, он обратился к присутствующим с таким примерно заявлением:
«Если я в своей работе допущу что-нибудь неправильное, то вы, чекисты, вы, члены партии, можете пойти в ЦК, можете пойти в Политбюро. Нет у нас ничего другого, кроме нашей партии, и кто пойдет к нашей партии, честь тому и хвала»{205}.
Проверять искренность этих слов никто, естественно, не стал, да и смысла в этом не было, поскольку Ежов постоянно утверждал, что именно волю ЦК, а точнее — самого Сталина, он как раз и выражает, что, кстати, полностью соответствовало действительности.
Если декларировавшиеся Ежовым идеи усиления партийности никакого практического влияния на деятельность чекистов не оказали, то начавшееся с его приходом поощрение так называемых активных методов допроса произвело настоящий переворот в работе органов НКВД. До Ежова следователи в основном использовали такие сравнительно мягкие методы воздействия на арестованных, как уговоры, угрозы, в том числе и в отношении родственников, ухудшение условий содержания, частичное ограничение сна и т. д. Такая тактика оправдывала себя, когда арестованных было относительно мало, и многих из них путем кропотливой индивидуальной работы удавалось довести до нужного состояния. Однако с приходом Ежова «врагов народа» становилось все больше, нагрузка на следователей росла, и в этих условиях многие из них, стремясь выполнить поставленные начальством задачи, начинают периодически прибегать к методам физического воздействия на арестованных. Это не только ускоряло процесс следствия, но и давало результаты, на которые в ином случае трудно было рассчитывать. В ходе допросов «с пристрастием» подследственные не только признавались в самых немыслимых преступлениях, но и называли большое количество «сообщников», среди которых встречались весьма известные люди.
Такие результаты получали высокую оценку руководства, добившиеся их сотрудники ставились в пример другим, и постепенно новые методы работы получали все более широкое распространение. Правда, поначалу их применяли осторожно, с оглядкой, и как только по кабинетам, где проводился допрос, проходил слух о приезде в следственную тюрьму Ежова, подвергшихся избиению арестантов быстро сдавали дежурному для возвращения обратно в камеру. Постепенно, однако, стало ясно, что никаких проблем приезды Ежова не создают и что на заявления арестованных о применении к ним незаконных методов воздействия он не только не реагирует, но, напротив, даже поощряет подобные способы получения признательных показаний.
Помощник начальника ивановского областного управления НКВД М. П. Шрейдер, оказавшийся в конце 1936 года по делам службы в Москве, вспоминал впоследствии о своем разговоре с бывшим сослуживцем В. Н. Ильиным, работавшим тогда в Секретно-политическом отделе ГУГБ НКВД:
