Один из таких допросов — очную ставку между бывшими секретарями Куйбышевского и Воронежского обкомов партии А. А. Левиным и М. Е. Михайловым, которую Ежов и его заместитель Фриновский проводили в присутствии почти десятка руководящих работников НКВД, описал впоследствии Б. В. Родос:
«Обстановка проведения очной ставки была такова: за столом сидел Фриновский. У стола друг против друга в глубоких мягких креслах были усажены арестованные Левин и Михайлов. Ежов лежал на боку на диване, что меня тогда удивило. Остальные работники НКВД стояли, а возможно, что и сидели на стульях. Сам я стоял у входной двери.
Вопросы арестованным задавали Ежов и Фриновский. В ходе очной ставки Ежов встал с дивана, подошел быстро к Михайлову и несколько раз ударил его ладонью по лицу. Вслед за этим к Михайлову подскочил Фриновский и еще кто-то из присутствующих руководящих работников НКВД и стали избивать Михайлова руками. В кабинете началась сутолока, Михайлова, который встал с кресла, толкали из стороны в сторону, и в это время, опасаясь, чтобы меня самого в сутолоке не задели, я вышел в коридор»{209}.
А вот свидетельство М. П. Фриновского о допросе Ежовым своего бывшего приятеля Л. Е. Марьясина, вместе с которым они в 1927–1928 гг. работали в Орграспредотделе ЦК:
«К следствию по его делу Ежов проявлял исключительный интерес. Руководил следствием по делу лично сам, неоднократно бывал на его допросах. Марьясин содержался все время в Лефортовской тюрьме. Избивался он зверски и постоянно. Если других арестованных избивали только до момента их признания, то Марьясина избивали даже после того как кончилось следствие, и никаких показаний у него не брали. Однажды, обходя кабинеты допросов вместе с Ежовым (причем Ежов был выпивши), мы зашли на допрос Марьясина, и Ежов долго говорил Марьясину, что тот еще не все сказал и, в частности, сделал Марьясину намек на террор вообще и теракт против него, Ежова, и тут же заявил, что «будем бить, бить и бить»{210}.
Конечно, такое поведение Ежова могло быть обусловлено обстоятельствами, о которых Фриновский не знал, но, несомненно, определенные садистские наклонности Ежову были присущи, ведь он мог при желании перепоручить «грязную работу» кому-то другому, и то, что он не гнушался выполнять ее собственноручно, говорит само за себя.
После опубликования 10 сентября 1936 года постановления Прокуратуры СССР о прекращении следствия в отношении Бухарина и Рыкова нападки на правых в печати прекратились, и могло сложиться впечатление, что их решили оставить в покое. Первым сигналом, свидетельствующим о том, что не все так благополучно, как кажется, и что в недрах государственной машины идет скрытая от посторонних глаз напряженная подготовка к очередной атаке на врагов режима, стало высказывание ближайшего соратника Сталина председателя Совнаркома СССР В. М. Молотова на Чрезвычайном 8-м съезде Советов 29 ноября 1936 г. В своем выступлении, посвященном проекту новой Конституции, Молотов, упомянув о врагах партии и народа — троцкистах, неожиданно заявил: «Известно, что у них есть подпевалы и пособники также из правых отщепенцев. Что же, мы знаем, как поступать с отбросами революции»{211}.
И действительно, несмотря на принятое Прокуратурой СССР постановление, реабилитирующее Бухарина и Рыкова, поиск компромата на них не прекращался ни на один день.
