«Приехав в конце февраля [1937 г.] на февральско-мартовский пленум ЦК и будучи не то в конце февраля, не то в начале марта на докладе у Ежова, я ему дословно… заявил следующее: «Я не оспариваю больших заслуг Курского и Успенского во вскрытии «Кемеровского дела»[58], но я вместе с тем считаю совершенно невозможным скрыть перед вами действительное положение аппарата и состояние следственных дел». Я ему заявил, что, по-моему, Курский и, особенно, Успенский втянули почти весь оперативный аппарат в фабрикацию фиктивных протоколов и создали такое положение, когда действительные дела по серьезной контрреволюции невозможно расширять, т. к. неизвестно, по кому будешь бить, ибо с ними переплетены «липовые» дела на совершенно невинных людей.
Ежов мне на это ответил: «У вас слабые нервы, надо иметь нервы покрепче. Успенский и Курский достаточно себя зарекомендовали, и западносибирский аппарат — самый здоровый. Наоборот, мы у вас заберем много людей, переросших уже рамки начальников отделов, и возьмем их на выдвижение… Если вы с Успенским не можете работать, я его заберу, и соответствующее место мы ему подберем…» Он не скрывал своего недовольства.
Должен сказать, что, еще до приезда в конце февраля в Москву, в течение двух месяцев, которые я пробыл в Западной Сибири, мне ежедневно, начиная с пятого или шестого дня после моего приезда в Западную Сибирь, звонил Дейч [начальник секретариата НКВД СССР] по поручению Ежова с заявлением о том, что все края и области развертывают дела, а Западная Сибирь после отъезда Курского «спит», что Николай Иванович недоволен этим.
На мое заявление, что я всего пять или шесть дней в Западной Сибири, не успел достаточно ознакомиться с делами и что положение здесь не так блестяще, как рисовал Курский, Дейч неизменно отвечал: «Я тебе заявляю о том, что Николай Иванович недоволен, а ты можешь делать себе какие хочешь выводы, передаю тебе это с ведома Николая Ивановича».
К тому же, — продолжает свой рассказ Миронов, — из НКВД ежедневно поступали несколько стоп протоколов допросов, всевозможных показаний, особенно по Ленинграду — Заковского, Северному Кавказу — Люшкова, Уралу — Дмитриева[59] и из центрального аппарата, о всевозможных вскрытых антисоветских организациях. Преимущественно показания рассылались те, по которым якобы вскрывались антисоветские группировки и организации внутри парторганизаций. Я, сколько ни стремлюсь, не могу вспомнить ни одного разосланного [в то время] протокола по каким-либо белогвардейским или немецким, польским и тому подобным шпионским организациям.
Обычно Дейч в своих звонках по телефону ссылался, что, мол, у Заковского, Люшкова, Дмитриева, однажды он, я помню, заявил, что и у Дагина[60] — блестящие дела, развертывают они дела вовсю, и ими Николай Иванович очень доволен, т. е. проводилась как бы своеобразная психологическая диверсия, нацеливавшая все органы НКВД изо дня в день в одном направлении.
Во время моего доклада Фриновскому[61] я ему так же откровенно рассказал о положении дел в Западной Сибири. Он меня выслушал и заявил: «Что ты занимаешься философией и ревизией дел — это не в почете, и Николай Иванович справедливо недоволен. Ты уже не новый начальник в Западной Сибири, и пора уже показывать товар лицом. Сейчас темпы такие, когда надо показывать результаты работы не через месяцы или годы, а через дни». Он спросил меня, понимаю ли я, что теперь нужно. Я ответил, что понимаю»{287}.
