Валя отошла к противоположной стене, скакнула вперед, подпрыгнула и с визгом ударила ногой в дверь. Наличник треснул, створка покосилась, выскочив из короба. Фандоринская ассистентка чуть приподняла дверь и прислонила к стенке коридора.
— Силь ву пле, Николай Александрович. Николас замер на пороге, прислушался. Шум воды и еще какой-то странный звук — будто тихонько поскуливает собака.
Обычная малогабаритная двушка: слева кухня, дальше по коридору две спальни, в конце — совмещенный санузел. Именно из ванной доносились и шум воды, и жалобный скулеж.
— За мной!
Пробежав коридором, Ника дернул дверь санузла (она оказалась незаперта) и замер.
Саша сидела в ванне, откинув голову назад, с зажмуренными глазами. На голове у нее были наушники, в мыльнице лежал плейер.
— «Иду в поход, два ангела вперед. Один душу спасает, другой тело бережет», — щенячьим голоском, перевирая мелодию, пела она.
— Ну вот, шеф, а вы стремались. В смысле, нервничали, — хихикнула Валя. — Только дверь зря разломали.
Саша приоткрыла один глаз, увидела в неосвещенном проеме две фигуры и пронзительно заверещала.
Николас шарахнулся в коридор.
— Саша, извините! — крикнул он, еще не придя в себя. — Вы не брали трубку, и я, то есть мы, переполошились. Мало ли что. Вдруг этот наркоман к вам ворвался. Или, ну не знаю…
— Уф, как я напугалась! — облегченно воскликнула Саша. — Сама виновата. Я, когда устану, всегда залезаю в ванну и музыку слушаю. Могу весь день так просидеть. Когда все дома, не получается — Антонина Васильевна ругается. А сейчас я же одна… Это вы меня извините. Надо было телефон с собой взять.
— Давай-давай, вылезай. На вот полотенце, — сказала Валя, на правах женщины оставшаяся в ванной. — Сейчас, шеф, мы быстренько.
Фандорин отошел от ванной подальше, но голоса все равно доносились — главным образом, Валин, потому что Саша на вопросы отвечала тихо, не разобрать.
— Э-э, солнышко, педикюр надо делать, стыдно — взрослая уже… Сиськи-то еще растут, что ли? Нет? С этим работать надо. Плоскогорье какое-то, подмосковная Швейцария. У меня раньше тоже ничего не было, а теперь, погляди, Казбек с Эльбрусом. Ты пощупай, пощупай. Ничего, вот найдем рукопись, баблом разживешься, я тебе хорошую клинику подскажу…
Чтобы не подслушивать интимности, Николас перебрался в комнату — ту, что побольше.
Жили Морозовы, прямо сказать, небогато. Судя по мебели, двадцатиметровое помещение служило одновременно гостиной, кабинетом и родительской спальней. Все стены сплошь заняты книгами, лишь посередине один-единственный просвет, и там висит картина в раме: копия с хрестоматийного портрета Достоевского.
Но распознавались и приметы недавно свалившегося достатка — новехонький телевизор, раскрытый ноутбук с еще не содранными цветными наклейками.
Несколько минут Ника простоял, разглядывая картину кисти художника Перова.
Странно. Почему кажется, что энергетический центр полотна не в задумчивом лице писателя, а в спокойных, крепко сцепленных руках? И как жуток этот черный, зловещий фон! В нем явная угроза. Будто в любой миг чернота может сомкнуться, и вместо Федора Михайловича получится непроницаемый «Черный квадрат».
Ну, а потом в комнату вошли девушки, и разгадывание ребуса продолжилось.
— Нет, ни про вокзал, ни про банк папа ничего не говорил… 100? Не знаю… Посчитать? Не знаю…
Саша сидела на кровати в линялом халатике, с обмотанными полотенцем волосами и ужасно старалась хоть чем-то помочь, но проку от нее не было никакого — во всяком случае, так казалось вначале.
Через час безрезультатного мозгового штурма, когда у Ники задымилась голова, он выудил из бумажника заветный дублон и тоскливо уставился на сдвоенный профиль венценосных супругов. Фальшивое золото скучно поблескивало на ладони, помогать дедукции не желало.
Саша Морозова, наверное, уже в десятый раз повторила:
— Это обязательно что-нибудь про Федора Михайловича. Папа ничем другим не интересовался. Про Федора Михайловича знает всё-превсё, а про остальное почти ничего. Я иногда прямо удивлялась. Он даже Филиппа Киркорова не знает, представляете? Один раз увидел по телевизору, случайно, и говорит: «Ой, смотрите, какой смешной! Зовут как меня — Филиппом. Кстати, чем-то на Настасью Филипповну похож». Это из романа «Идиот», — сочла нужным пояснить Саша.
— Знаем, кино смотрели, — с достоинством ответила Валя.
Глядя на монету, Ника задумчиво повторил — в сотый раз:
— «Посчитай его». Кого? Или что? — И вдруг вздрогнул. — Вы говорите, это непременно связано с Достоевским? Так, может, не «его», а «Его», в смысле, писателя? Но как можно его посчитать?
Валентина пожала плечами:
— Хренотень какая-то. То есть, нонсенс. Ну Федор. Ну Михайлович. Ну Достоевский. Чего тут считать-то?
Ладонь, на которой лежал дублон, словно щекотнуло.
— Валюта, ты — гений! — воскликнул Ника и быстро написал на листке:
— Если посчитать количество букв в имени писателя, получается 26. То есть, сначала 100, потом 26.
