Неспокойно было просто дышать. Взрослые ждали от меня другого поведения. Я проводила свои дни тихо и незаметно. Мне это нравилось. Я могла целый день сидеть лицом в стену, рассматривая узоры, будто телевизор. Но мне впихивали игрушки и ждали что я буду вести себя шумно и активно. Я же хотела скрыться от всех, как кот в коробку. Неспокойно было, когда со мной пытались заговорить или с кем-то подружить. Мне было не интересно и пусто. Хотя в этом свои плюсы. В гостях если и брала что-то в руки, то аккуратно смотрела и ставила на место. Взрослые говорили "какая скромная и воспитанная девочка". Хотя, как по мне, странно когда ребёнок молчит весь день и смотрит в пустоту. И я не преувеличиваю. Возможно взрослым стоило задуматься об аутизме у ребёнка, но, как и всегда, люди крикнут “депрессия в ноль лет”. Если бы люди относились к психическим отклонениями как к простуде, удалось бы избежать хотя бы половину того, с чем я столкнулась.
Однажды я услышала о смерти. Ох, о смерти я думала много. Меня она интересовала. Хотя, казалось бы, тогда я даже не сталкивалась с ней напрямую. Чуть позже я поняла, что смерть окружает нас. Как когда находились мёртвые гусеницы и бабочки. Я брала их в руки и долго смотрела. Это было забавно, когда руки живого тела, держали мёртвую плоть. Я долго носила с собой эти трупы и складывала в особый угол. Со временем части их тела уносило ветром и тогда я думала, что теперь они часть воздуха, мысль. Так же хотелось и мне. Раствориться на части, в пыль и улететь подальше от всех. Я могла бы сделать это и в шесть лет.
О смерти я думала и тогда, когда нужно было накормить тело. Поедая, например, курицу, мне было вкусно, но грустно. И стыдно. Не перед курицей. На неё мне было всё равно. Она уже мертва. Я думала об устройстве мира и способе пожирания жизни. Каждое возможное желание, которое когда-либо возникало в мире – было создано природой. За это я её не любила. Желания сковывают нас, но тут же и дают тягу к жизни. Быть живым значит – впитывать, получать. Когда же существо умирает, то медленно сгнивает в почве или становится съеденным. Быть мёртвым значит – рассеять, отдать. Чем я являлась в этой цепи, если с ранних лет моё сознание существовало отдельно от тела, которое и просило что-либо? Если я не имею желаний, значит не впитываю. Значит не живу. Но и себя я ничему не отдаю.
Наверное, дело в том, что я лишь мысль?
С каждым днём моё настроение становилось всё более пассивным. Я молчала, пряталась, никогда не спорила и редко что-то просила. Так же злилась, если мне давали то, что я не просила, ведь тогда бы пришлось придумывать, что с этим сделать, чтобы не расстроить того, кто дал мне это. Бывало впадала в полную апатию и отстранённость от всего мира. Я не слушала окружающих меня людей. Во мне были попытки услышать нечто большее, чтобы найти смысл и идею. Так и случилось однажды, когда я почувствовала неожиданный прилив эйфории.
Это было на даче. На днях собирали грибы. Мне пришло осознание, что тело моё гриб. Именно. Гриб. Это было сильное убеждение, которое ничем не испортить.
– Ба, я гриб! Деда, я гриб-гриб!
Взрослые лишь смеялись, списывая на детскую дурашливость. Руки этого тела тянулись вверх, над головой, будто шляпка. На лице была улыбка, впервые за последнюю неделю. Всё померкло, как нежданная гроза в жаркий летний день. Сначала была паника, руки дрожали, словно первые толчки землетрясения. Мир стал словно не настоящий. В животе неприятно заскрежетало, словно ещё чуть-чуть и я вырвусь из тела. Тогда помимо себя, истинной себя, я услышала будто бы чужую мысль.
– Черви.
Эта мысль мне не понравилась. Не понравилось её значение и тот факт, что мне она не принадлежала. То как это и бывает с грибами, в теле закопошились черви. Я испугалась и побежала к дедушке, прося его достать из меня червей. Тело чувствовало, как они копошатся под кожей. Это было щекотно и противно.
– Не придумывай! Ты просто заигралась!
Верно. Дети ведь от скуки придумывают глупости. Тело убежало обратно в дом. Я была маленькой и не знала, где находятся ножи. И это везение. Если бы я нашла нож, всё было бы намного хуже. Самым верным решением мне тогда, казалось достать червей самостоятельно. В тамбуре валялся старый кривой штопор, которым и были совершены попытки вскрыть тело. Ничего не вышло. На мой плачь пришёл дедушка и отобрал штопор. Помню он был удивлён и растерян.
– Не говори об этом родителям, ладно? А то они больше не отпустят тебя на дачу.
И я молчала. Точнее… По большей части молчала. Иногда, в самые тяжёлые дни, вдруг хотелось говорить. Говорила я с папой.
Летом, когда по реке ещё ходил туман, отец будил меня. Я торопливо собиралась, чтобы отправиться с папой вверх по реке, где был перекат. На спине папа нёс немного еды и надувную лодку. Шли мы долго. Лес мне нравился. Жара не нравилась. Сияющие полевые цветы нравились. Ветер нравился. Насекомые не нравились. Говорить с папой мне нравилось. Говорить с папой было спокойно. Возможно от того, что я никогда не слышала от него упрёков.
