Фабиан замолчал и поднял глаза от тетради.
– Значит, он записывал сны?
Лилья кивнула, взяла у него дневник и пролистала его до конца.
– Послушай вот это. Двенадцатое сентября 2001 года, 05:38.
Она посмотрела на него.
– Сам слышишь. Во всяком случае, он не вполне здоров.
Фабиан не мог не согласиться и рассказал о книгах о самопомощи, которые нашел в гостиной. Они договорились, что дальше Муландер должен основательно осмотреть весь дом в поисках следов. Они вышли из спальни, но на выходе из верхнего холла Фабиан вдруг остановился и повернулся к Лилье.
– А чердак ты проверила?
– Нет, здесь, похоже, нет никакого чердака. Я проверила все комнаты.
– Тогда для чего ему это? – Фабиан снял с гвоздя на дверной раме длинную узкую стальную палку с крючком на одном конце, выкрашенную в белый цвет.
Лилья пожала плечами, а Фабиан начал обходить верхний этаж, глядя на потолок. Она права. Ни в одной из комнат он не увидел чердачного люка. И только встав на стул и начав осматривать висевшую в холле люстру, напоминавшую перевернутый зонт, он обнаружил скрытый люк. С помощью стальной палки он потянул его вниз, и раскрылась крутая лестница.
По этой лестнице они забрались наверх и попали на темный чердак с таким низким потолком, что им пришлось очень сильно пригнуться. Когда Лилья зажгла свет, Фабиан отметил про себя, что совсем не понимает, что за человек Шмекель. Точно так же, как в его собственном доме на улице Польшегатан, этот чердак был оборудован под мастерскую, хотя и был значительно меньше, чем у Сони, и без слуховых окон. К тому же в горшках стояли чистые кисти щетиной вверх, а тюбики с красками были разложены по оттенкам. Здесь вообще не было ни следа того творческого хаоса, к которому он привык у Сони.
– Черт возьми. Посмотри сюда, – Лилья подняла одну из картин и поставила ее на мольберт.
Хотя она была выполнена схематично, толстыми мазками и яркими красками, было понятно, что на картине изображена проломленная голова человека. Соня наверняка бы сказала, что Шмекель одарен, а картина представляет интерес. У Фабиана она вызвала только отвращение. Снесенная с плеч голова свободно парила на белом фоне. С шеи свисали куски трахеи, жил и вен. Нос был вдавлен внутрь, а кожа на больших участках левой половины лица снята так, что обнажились жилы, черепная коробка и части глазной впадины.
– Можно говорить что угодно. Но, во всяком случае, у него есть талант.
Лилья подняла с пола еще несколько картин. Все изображали изувеченные и переломанные части тела. Пара отрубленных стоп рядом с окровавленным топором. Торс с двадцатью ножевыми ранами; из одной раны торчал нож, повернутый на четверть оборота.
– Не знаю, что ты чувствуешь, но теперь я лучше представляю себе того человека, которого мы ищем, – сказала Лилья.
– Вопрос только в том, один ли это человек, – заметил Фабиан.
– Что ты хочешь сказать?
– Точно не знаю, но тот, внизу, – сама гармония, хотя это может быть лишь видимость. Поневоле задумаешься, что у него в душе. А здесь он вот какой.
– Может быть, у него кто-то живет? И этот человек пользуется его машиной?
– Но ведь на верхнем этаже только одна спальня?
Лилья кивнула.
Они замолчали и разошлись в разные стороны. Словно у обоих возникла потребность поразмышлять, увязать одно с другим. Они смотрели на тюбики с краской, мольберты и странные картины. За горшками с кистями стояла старая металлическая шкатулка голубого цвета с облупившейся по краям краской. Фабиан осторожно поднял ее и открыл. В шкатулке оказалось штук пятьдесят полароидных фотографий, и как только он увидел разбитое и распухшее лицо, сразу же понял, как все взаимосвязано.
Вчера я был в больнице.
