– Вот и посмотрим, кому поверят, – усмехнулся Митя. – Ваш брат и даже мой отец, – он неприязненно скривился, – может быть, и вам. А вот Лидия…
– Вы! Вы подлец! – жарко выдохнул Ингвар.
– Вот и помните об этом, – успел еще шепнуть Митя.
Из-за угла медленно оседающего, проваливающегося внутрь себя дома выскочил Свенельд с секирой наперевес и в изодранном в клочья сюртуке, сплошь покрытом коркой праха и, кажется, внутренностей. Прилипший к рукаву глаз Митя точно заметил.
– Он здесь! Аркадий Валерьянович! – закричал немец.
Мгновенным движением Митя перетек в другую позу – пальцы разжались, ладони заботливо подхватили Ингвара под спину, а на лице возникло выражение обеспокоенности.
– Ингвар! – Старший брат рухнул рядом на колени. – Митя, что с ним?
– Он… он… – прохрипел Ингвар и замолк, глядя на Митю с беспомощной ненавистью.
– Он… – повторил Митя, одаривая Ингвара испытывающим взглядом. Хмыкнул – вот так-то лучше! – и с искренним участием в голосе воскликнул: – Он пытался задержать сообщника Бабайко! Но тот сшиб его и умчался на паротелеге! Вот туда! – И драматичным жестом указал на пролом.
– Герр Лемке! – заорал подбегающий к ним отец.
– Яволь, герр командирен! – рявкнул с высоты паробота механик, и громадные ножищи автоматона гулко протопали мимо – бух-бух-бух!
Переходя на стремительный тяжеловесный бег, паробот ринулся в погоню. Сидящий меж его могучими железными плечами механик приподнялся в седле, озирая окрестности из-под руки.
– Митька! Живой!
Дальше уж Митя ничего не видел: отец сгреб его в охапку, притиснул, потряс, отстранил, судорожно ощупывая в поисках ран, не нашел… и залепил такой подзатыльник, что у Мити мотнулась голова.
– Как ты… как ты додумался, глупый… несносный мальчишка! Полез, ночью, где разгуливают навы! Ты обезумел, ты… Зачем?
Достаточно было просто обнять отца в ответ. Обхватить обеими руками, ткнуться лбом в плечо, как в детстве… На глазах у Ингвара, взирающего на него с бессильным, но лютым презрением. Репутация так тяжело достается и так легко рушится.
Митя поглядел на отца холодно и словно бы вскользь. И голос тоже был спокойным, холодным и ровным, не сочетающимся с общей растерзанностью внешнего вида. Но если нельзя сохранять хороший тон в одежде, остается лишь блюсти манеры.
– Что же мне оставалось делать, батюшка, раз вы поставили под сомнение мою храбрость?
Отец отпрянул так резко, точно его укусили:
– Что… Когда…
– Вы не поверили, что убить хотят нас, и назвали меня трусом, – монотонно, как говорящий автоматон, повторил Митя. – Поэтому, когда появилась навь, мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Она привела меня к цехам, в которых работали мертвяки.
– Цеха? – растерянно повторил Свенельд. – Какие еще… – Он перевел взгляд на Ингвара, точно желая услышать подтверждение.
Тот неохотно кивнул: настолько неохотно, что Мите даже показалось, сейчас руками поможет, чтоб шея согнулась.
– Лесопилка. Винокуренный. Кирпичный, – столь же монотонно продолжил Митя. – В нашем поместье. Если бы мы начали его осматривать… нашли бы. Чего господину Бабайко совершенно не хотелось.
Отец открыл рот… закрыл… открыл снова… подавился… Казалось, слишком много слов столпилось у него в горле и толкалось боками, не давая друг другу проскочить.
– Начальника Департамента полиции… пытались убить из-за нелегальной винокурни в его поместье? – наконец прохрипел он.
– Я понимаю, что это оскорбительно для вашего положения, батюшка. Но что поделать, господин Бабайко – стихийный либерал. Деньги ставит выше чинов.
– Был, – рассеянно пробормотал отец. – Был либерал. Ставил. Даже под суд отдать некого… – И, словно придя наконец в себя, заорал: – Митька, что за дурацкие поступки! Да мне и в голову не приходило считать тебя трусом!
– Зачем же вы говорили слова, после которых у меня не может быть никакой будущности в обществе, пока я не докажу их… ошибочность? – чувствуя острое, болезненное наслаждение и от собственного высокомерного превосходства, и от растерянного взгляда отца, процедил Митя. – Чтобы подтолкнуть меня на дурацкие поступки?
– Опять твое… общество? – фейерверковой «шутихой» взвился отец. – Ты можешь хотя бы сейчас…
– Аркадий Валерьянович! – негромко сказал Свенельд, и отец замолк и отвернулся, тяжело дыша. Штольц-старший некоторое время смотрел на него, потом вернулся к Мите. – Только как… стихийный либерал Бабайко мог приказывать мертвецам?
– Вот именно! – с ненавистью глядя на Митю, прохрипел Ингвар. – Он что… тайный Мораныч?
Митя полоснул его таким взглядом, что Ингвар невольно отпрянул. Тут же разозлился на себя, захотел что-то сказать…
– Ингвар! – голос Свенельда Карловича лязгнул металлом. И уже почти шепотом он добавил: – Помолчи!
– А это и не он приказывал. – Митя двинулся к оседающим развалинам дома.
