Порядок принятия душа был изложен в специальном приказе номер пятьдесят три и предусматривал следующие положения: пользователи становились под душ, в течение двух минут им подавалась горячая вода для намыливания головы и тела, после этого, также в течение двух минут, вода подавалась сначала теплая, а затем все более холодная и достигала восемнадцати градусов, ниже этого она не опускалась.
Если капитан Ратсхельм находился лично в одной из групп моющихся, то установленное время беззаботно превышалось. Тогда он подавал команды: пустить воду — открыть краны — поднять температуру воды — поддерживать температуру. И то, что обычно совершалось за пять — семь минут, в таких случаях продлевалось до полной четверти часа.
— Пустить воду! — крикнул Ратсхельм. — Открыть полностью кран горячей воды!
Ратсхельм был человеком, который любил чистоту. Для него кипенно-белый платок был верным признаком культуры. Белый цвет был его любимым цветом — кипенно-белый, белый как снег, молочно-белый.
Здесь, среди своих дорогих фенрихов, он вдыхал чистую, приближающую к природе свежесть. Сено на лугу, стакан парного молока, озерная вода в камышах — обычные явления для простого человека, ему же было дано воспринимать все это с первобытной радостью.
— Держать напор воды! — крикнул он. — Температура — тридцать градусов!
Хохбауэр стоял рядом с ним. Они улыбнулись друг другу сквозь завесу из брызжущих капель воды. И эта улыбка свидетельствовала о мужской радости, вызываемой совместными действиями. Юношеские фигуры фенрихов — как стена из тел вокруг слегка располневшей фигуры своего капитана! Фыркая, смеясь, отпуская веселые словечки, предназначенные лишь для мужского уха, — так они резвились в общей массе. Сколь прекрасен вид такой товарищеской обнаженности!
— Перекрыть воду! — крикнул Ратсхельм. — Намылиться!
И пока они намыливали и массировали мокрые тела, Хохбауэр сказал своему обожаемому начальнику:
— Удар, принесший господину капитану пятое очко, не смог бы удержать никто. Никто!
— Да, он был не из плохой серии, — ответил Ратсхельм. И протянул фенриху свой кусок мыла, лучшего качества и сильнее парфюмированный. — Берите, пожалуйста, Хохбауэр, и передайте дальше другим.
Фенрихам очень пришелся по душе этот жест, тем более что мыло капитана, по всей очевидности, было из французских трофейных запасов. Их же мыло почти совсем не мылилось и распространяло резкий запах дезинфекции — по-видимому, оно было изготовлено из падали, и хорошо, если только из трупов животных! Во всяком случае, мыло капитана Ратсхельма было гвоздем программы стоявшей под душем группы фенрихов — оно таяло, как снег на плите очага.
Капитан радовался тому, что смог доставить удовольствие своим дорогим подопечным. Сам вид как бы оттаявших под воздействием горячих водяных масс фигур вызывал в его душе теплоту.
— Может быть, нам следовало бы создать в нашем потоке собственную сборную команду, господин капитан, — продолжил фенрих Хохбауэр, намыливая себе под мышками. — Во главе с господином капитаном, естественно. Я уверен, что подобная команда была бы непобедимой во всей военной школе.
— Неплохая идея, Хохбауэр, — ответил капитан Ратсхельм одобрительно. — Об этом нам следует поговорить — лучше всего сегодня же вечером. Приходите ко мне, а предварительно составьте список команды. У меня такое чувство, что дело может стоить того.
— У меня такое же чувство, господин капитан, — преданно поддакнул Хохбауэр.
— Пустить воду полностью! — крикнул Ратсхельм. — Дать максимальную температуру!
— Вы выглядите в последнее время немного усталой, — сказал капитан Катер Эльфриде Радемахер.
— А это, по вашему мнению, мешает работе?
— Ни в коем случае, дорогая фрейлейн Радемахер. Пожалуйста, поймите меня правильно. Это не упрек, а просто констатация факта — следствие, так сказать, дружеской озабоченности.
— В этом нет никакой необходимости, господин капитан, — заверила его Эльфрида. — Есть ли у вас еще вопросы ко мне — я имею в виду по службе?
Эльфрида стояла напротив капитана, командира административно-хозяйственной роты. Катер сидел глубоко в кресле за письменным столом. Он смотрел на свою секретаршу, доверительно щурясь.
— Фрейлейн Радемахер, — сказал он затем, — присядьте, пожалуйста. Нам необходимо обговорить еще некоторые мелочи.
— Пожалуйста, — ответила Эльфрида. Она села опять на свой стул, на котором обычно сидела, когда капитан пытался ей что-либо диктовать. В большинстве случаев, однако, он исчерпывал свою мысль несколькими тезисами. Но этого вполне хватало. Обычно в ходу было не более двух десятков стандартных писем, и Эльфрида знала их все.
— Как я уже сказал, — продолжал Катер, потирая руки, — у меня в последнее время такое чувство, что вы мало щадите себя. Вы слишком много работаете! Вы могли бы здесь, на работе, делать и поменьше. Может быть, вам следует ввести перерыв, чтобы выпить немного кофе, поговорить по телефону или даже сделать то, на что имеется настроение. Более спокойная рабочая обстановка — что вы на это скажете? Это могло бы благотворно сказаться и на вашей личной жизни, не правда ли?
