— Нет, — ответил Феликс, — поскольку свободного времени у меня очень много. К тому же ваша манера игры в шахматы довольно интересна.
— Я знаю, что играю необычно и не придерживаюсь уже опробованных комбинаций.
— В этом ваше преимущество, — вежливо согласился с ним Феликс. — Вы умеете, так сказать, удивить своего партнера неожиданным ходом, более того, даже сбить его с толку. Это что, ваш расчет или же чистая случайность?
— Я думаю, что это и есть моя манера игры.
Обменявшись такими репликами, оба некоторое время играли почти молча. Лишь иногда Феликс бросал короткие замечания, называя комбинации или же подкрепляя ход его буквенно-цифровым обозначением.
Они одни сидели в комнате между белыми стенами, освещенными с потолка ярким светом. Зрение у игрока № 33 было, видимо, ущербным, так как глаза у него постоянно слезились. Время от времени он наклонял голову, чтобы незаметно вытереть выкатившуюся из глаза слезинку.
— Зачем вы здесь находитесь? — неожиданно спросил Феликс.
— Затем, чтобы играть с вами в шахматы, — проговорил Крафт, передвигая своего слона на четыре клетки вперед. При этом он застегнул свой врачебный халат, который всегда надевал поверх формы. — Теперь ваш ход.
— Что у вас за ранение? — поинтересовался Феликс, понимая, что тот не мог быть нераненным. Каждый, кто находится в этом помещении, имел награды. И даже если внешне нельзя было заметить, в чем заключалось ранение того или иного лица, можно было смело предполагать, что у каждого что-то да отсутствует: у одного — часть легкого, у другого — часть желудка. Вполне возможно, что у кого-то в теле бродил осколок. Возможно, кто-то потерял чувство равновесия.
— Не будем об этом говорить, — заметил Крафт. — Лучше займемся игрой.
— Скажите, а у вас порой не бывает чувства этакой полной бессмысленности? — спросил Феликс. — Околачиваться здесь было бы не столь трудно, если бы человек хоть как-то мог объяснить самому себе причину, почему он поступил так, а не иначе. Предположим, я взорвал мост для того, чтобы спасти жизнь другим, а во время этого все и случилось, то есть меня ранили, а почему бы и нет? Разве такого не могло быть? Или, к примеру, прямо перед строем солдат я бью генерала по физиономии, меня за это, разумеется, расстреливают, но тут я по крайней мере знаю, за что именно. А ведь я ничего подобного не делал, а просто-напросто спал, а когда проснулся, я уже оказался в таком положении, в каком вы меня сейчас видите.
— Вы далеко не единственный человек, мимо которого смерть прошла тогда, когда он спал, — объяснил обер-лейтенант Крафт, стараясь придать голосу равнодушную окраску.
— А вы? — спросил Феликс. — Что произошло с вами? Вы разве не думали над тем, почему или ради чего вы оказались изувеченным?
— У меня, к сожалению, пытались выцарапать мозг, — сказал обер-лейтенант Крафт. — Но это еще не самое плохое, что может быть. Правда, для большинства из нас мозг так или иначе является лишней частью организма. Только вы внимательно следите за игрой: вашему ферзю грозит опасность. Я объявляю вам шах.
— Я уже не могу внимательно следить за игрой, — признался Феликс, — у меня сильно слезятся глаза. Давайте сегодня на этом закончим партию, если вы не возражаете, конечно.
— Я не возражаю.
— Значит, мы заговорили о мозгах, — проговорил Феликс с закрытыми глазами. — Неужели и вы прожили свою жизнь бессмысленно? Или, быть может, вы спасли жизнь товарищу, защитили детей и женщин или вообще сделали что-то такое, что имело глубокий смысл? Или же и вы совершали только то, что иначе как бессмысленным и назвать нельзя? А?
— Давайте закончим игру, — предложил обер-лейтенант Крафт.
— Знаете, если я еще буду способен на что-нибудь, — сказал Феликс, — то я попытаюсь, чтобы остаток моей жалкой жизни обрел смысл, попытаюсь сделать что-нибудь такое, как, например: рассказать правду о чем-нибудь, разоблачить убийцу, умереть, спасая другого, сохранить нечто прекрасное, задушить ложь, посадить сад. Вы меня понимаете?
— Да, — согласился с ним Крафт. — Нечто подобное хочется сделать и мне.
— Дружеский вечер объявляется открытым!
— Все учебное отделение в полном составе собралось в кабачке «Пегий пес». То, что выбор пал именно на этот кабачок, Крамер счел особенно удачным, так как таким образом им представлялась возможность отпраздновать очень важное событие, заключающееся в ловком обходе опасной «подводной скалы», что было бы просто невозможно, если бы Ротунда не изменил своих показаний. И сам факт, что они снова сидели не где-нибудь, а в «Пегом псе», воспринимался не иначе как полный триумф.
— Я докладываю господам офицерам! — произнес Крамер.
При этих словах все учебное отделение вскочило как один человек, а его командир подошел к Федерсу и Крафту и, остановившись перед ними, застыл по стойке «смирно», глядя прямо через офицеров, словно оба они были прозрачными. Это был своеобразный тактический ход. Крамер никак не хотел показать, что он может предпочитать одного офицера другому. Свой доклад он отдал сразу им обоим.
— Вот мы и собрались вместе, — заметил Федерс, обращаясь к Крафту.
