Ничего. Все три быка вышли из машины, стоят, между собой что-то по-ихнему обсуждают. Я сижу на своем месте, газету вынул… читаю мол… ведь тут правило простое, как с собаками и лошадями — не смотреть в глаза их лупые… не провоцировать.
Тот, быкастый подошел к моему окну и сказал: «Ея, водила. У нас тут дело. Подожди, в накладе не будешь. В Кар-дай отвезешь, зеленый билет получишь».
Я кивнул.
«Зеленый билет» это пятидесятирублевка. На счетчике у меня двенадцать. Значит, чаевые будут — двадцать пять. В семидесятые это были еще хорошие деньги.
Чурки мои пошли в барак. Я жду.
Как-то быстро темно стало. Один фонарь загорелся, метрах в десяти от меня. Видно было, как в конусе света снежинки летали… как белые бабочки… Я на них смотрел-смотрел и кемарить начал. Но спать нельзя. Вышел из волги, поприседал, попрыгал.
С полчаса уже прошло. На счетчике — семнадцать с копейками. Пора действовать. Или уезжать — тогда холостого пробега на тридцатку наверчу. Или идти в барак разбираться.
За смену такое, чтобы не платили, раза два-три бывало… Обычно припугнешь милицией — платят. Иногда убегают через задний двор.
Каждый раз решаю по обстоятельствам… знаешь, когда опасно, я стараюсь думать не головой, а задницей. Так вернее. Ну так вот, жопа моя мне тогда на Полежаева твердила: «Уезжай, пока цел. Дуй на вокзал, там московский поезд, через час прибытие, посадишь сдобную бабенку или какого-нибудь барыгу…»
А жадная голова противоречила: «Московская краля тебе не даст, и не надейся, а с барыги больше рублика чаевых не получишь… а чурки твои четвертак обещали».
Еще ждал минут десять, потом отъехал немножко назад, чтобы машину в тени спрятать, прут в специальный внутренний карман положил, куртку расстегнул, чтобы легко его вынуть можно было. Мотор отключил, ключ забрал, проверил, как лежит кастет в бардачке… переднюю дверь у волги оставил чуток приоткрытой. И пошел в барак… постучал.
Жопа моя в это время вопила фальцетом: «Не ходи туда, пропадешь… там плохо!»
А голова советовала солидным басом: «Извинись у мужиков за вторжение, попроси расплатиться, получи бабки и уезжай с богом. Там ведь люди, а не аллигаторы. Вежливый язык понимают».
Никто мне не открыл… я толкнул дверь… вошел.
В бараке, разделенном вроде как плацкартный вагон на купе, было густо накурено, воняло старой одеждой. В сизом полумраке трудно было что-то разобрать. Пошел по проходу справа вдоль барака. В первом купе два мужика спали на нарах под ужасными одеялами. Храпели как мастодонты. На столе стояли несколько пустых бутылок, на грязных тарелках — остатки еды. Во втором купе никто не спал, там на месте стола возвышался самогонный аппарат… круглосуточно работал, наверное… из краника сочилась синеватая жидкость… и стекала по кухонной доске в ведро. На стенке ведра висел черпак, вместимостью грамм в двести. Жуткая беззубая женщина лизала длинным фиолетовым языком эту гадкую доску. На мое появление она никак не прореагировала. В пятом купе я обнаружил еще одну синюху… косоглазую… она держала в руках свои пустые отвисшие груди и стукала ими по столу как ложками. Посмотрела на меня, открыла свой черный рот и сунула в него нечистый большой палец. Засосала и вынула с хлопком. Меня чуть не вырвало… поспешил дальше. Видел еще несколько мертвецки пьяных.
Но никаких следов моих чурок не обнаружил.
Пришлось спросить ту, косоглазую.
— Я таксист, тут где-то мои пассажиры. Три мужика. Башкиры или татары. Вы не видели?
Косоглазая посмотрела на меня так, что у меня зачесались бока и шея, и прошепелявила: «Ты что, мусор, бля?»
— Я таксист. Мне пассажиры не заплатили.
— Иди нах.
Надо было уйти, но я упорный. Меня дома семья ждет. Людка и три спиногрыза. Их кормить надо. Не позволю я так просто меня кидать.
Достал свой прут и несильно ударил им синюху по ноге. Та взвыла и ткнула пальцем куда-то в сторону. Там, оказывается, была еще одна дверь. Не на улицу. У барака было ответвление. Я прошел по узкому коридору… до еще одной двери, металлической. Как в тюрьме, с окошечком. Постучал. Окошечко открылось, кто-то посмотрел на меня и спросил: «Тебе чего тут надо?»
Я повторил то, что сказал косоглазой.
Тяжелый засов открылся с невыносимым клацаньем. Меня впустили. В похожей на внутренность юрты, круглой комнате за карточным столом сидели трое мужчин. Но не мои чурки и не алкаши из барака, а совсем другие люди. Блатари.
Паханом там был, кажется, плотный, невысокий, чернявый тип. С бородкой. Он держался с достоинством, как бы брезгливо отстраненно. Двое других были явно рангом пониже — зловещий худой старичок с лишаем на лице и тощий гигант с косматыми руками, постоянно сжимающий и разжимающий свои огромные кулаки. Лицо его перерезал длинный шрам со следами швов.
Пахан долго и тяжело смотрел на меня. Затем спросил: «Зачем пришел?»
Он говорил с легким грузинским акцентом.
Я был вынужден в третий раз повторить, зачем. Но пахана это, по-видимому, не убедило. Он сделал глазами знак гиганту, и тот встал, развязно подошел ко мне и пробурчал: «Гребала в стороны… И не дергайся, чушок, щекотить не буду».
