Она ложится вовремя, даже перестала ворчать по утрам, крича на весь дом о том, как ненавидит школу и весь мир. Мира просто молчит, потому что если она улыбнется утром, весь мир перевернется с ног на голову. Быть такого просто не может. Майк не без удовольствия наблюдает за тем, как она часами сидит за домашним заданием, окруженная тетрадями и учебниками, даже поесть забывает порой. Тогда Майк приносит ее перекусить, получая взамен подобие благодарной улыбки, через которую можно прочитать невидимое никому, кроме Майка «спасите», которое он игнорирует. Несколько дней – не показатель эффективности, потому что Мира все делает через силу. Но главное то, что она пытается и не ослушивается.
Есть только одна вещь, которую Майку игнорировать невыносимо, тяжело до скрипа сжатых зубов. Эта вещь у него в телефоне, в фотопленке. Мира бунтует потихому, но он назвал бы это иначе. Она провоцирует, дразнит. У него в фотопленке десяток интимных, грязных фотографий девушки, которые она любезно присылает, пока Майк на работе. И он не знает, что делать с этим. Вместо того, чтобы удалить, он сохраняет фото, но оставляет сообщения не отвеченными. А делать вид, что все отлично, с каждым днем все труднее. Мира знает, на что давить и успешно этим пользуется.
Он устало вздыхает, потирая глаза, напряженные от долгого смотрения на экран ноутбука. Отпивает из маленькой чашки зеленый чай и продолжает работать, проверяя отчеты о продажах и переписываясь с доверенным человеком, отвечающим за них.
Майк слышит слабый стон, доносящийся со второго этажа, и замирает. Он хмурится и поворачивает голову в сторону лестницы, прислушиваясь. Спустя несколько секунд стон повторяется, звуча более протяжно, чем в первый раз. Закрыв крышку ноутбука, он откладывает его на столик. Босыми ногами шлепая по прохладному паркету, проходит в сторону лестницы. Из их с Мирой комнаты доносится шорох и тихие стоны, на которые его тело мгновенно начинает реагировать. Дверь в комнату приоткрыта и в коридор тонкой полоской льется теплый приглушенный свет ночника. Майк хмурится, уже подходя к спальне и собираясь поругаться из-за того, что девушка не спит в такое позднее время, но в дверях застывает как вкопанный. Язык будто к небу прилип, все тело парализовало. По нему тягучей лавой растекается жар и возбуждение.
На большой кровати лежит Мира. На ней лишь белая футболка парня, доходящая до бедер, но сейчас она задралась, обнажая все, что ниже пояса. Мира тяжело дышит, в наслаждении прикрывая глаза и слегка хмуря густые брови. Она скользит пальцами по своему бедру вверх, касается промежности, а из губ вырывается очередной стон. Она лижет пересохшие губы и ведет ладонью вниз, поворачиваясь набок так, что Майк четко и во всех деталях может созерцать ее аппетитные формы. Он, кажется, не дышит с тех пор, как застыл в проеме. Она скользит влажными пальцами и сладко стонет, выгибаясь в спине. Майка покрывается электрическими мурашками, они колют кожу, покалывают маленькими иголочками на кончиках пальцев, а тягучая лава стекает ниже. К паху кровь приливает, и даже в свободных спортивках чертовски тесно и горячо. На Миру сил смотреть нет, он поражается сам себе, потому что все еще продолжает стоять на одном месте, когда душа яростно рвется к ней, чуть ли не вырываясь из плена тела. Мира проталкивает в себя сразу два пальца, двигая ими внутри чертовски медленно. Для него медленно и мучительно. Смертельно. Все внутри кричит о том, что нужно наплевать на все установленные законы и подорваться к ней, которая словно на блюдечки поданная перед ним, стоит только подойти и прикоснуться. Мира стонет хрипло и все громче, как кошка выгибается, вгоняя пальцы глубже. Майк как будто за толстым стеклом стоит, наблюдая, ноги к месту приросли, какая-то проклятая сила его все еще сдерживает. У него сейчас кровавая битва разума, души, тела, сердца; неизвестно, кто выйдет победителем.
– Милый…– выстанывает девушка, а он только замечает на себе душераздирающий взгляд девушки. Она покрыт дымкой желания и жажды, она просит, молит, а Майку, как в мясорубке перемалывает все внутри.
– Малыш, – хрипит старший Рид, не узнавая собственного голоса. Он до скрипа вцепляется пальцами в дверной проем, чтобы хоть за что-то удержаться, схватиться, потому что эти руки хотят сжимать ее бедра, сминать, оставляя отметины, шлепать сладкую попку, чтобы красные следы ладони оставались и нежная кожа пылала.
Но нельзя.
Нельзя класть на свои же правила. И плевать, что законы созданы для того, чтобы их нарушать. Майк свои законы нарушить не может, иначе все остальное осыплется как домино, и тогда Мира поймет, что манипулировать им легко. Легко уломать, только помани сладким «милый». Он должен воспитывать, должен направить ее на верный путь, и если он сказал, что не будет никакого секса, значит, так и будет.
