"Эта книга была подготовлена на Земле более полувека назад. Предназначалась она для информатория Института Бромберга..."
Эта книга была подготовлена на Земле более полувека назад. Предназначалась она для информатория Института Бромберга. Надеюсь, она в конце концов там и оказалась. И снискала хотя бы малую толику того внимания и интереса, каковых она, несомненно, заслужила бы во времена более благополучные. Впрочем, кто знает, что творится на Земле? Ignoramus - и, скорее всего, ignorabimus.
Я стал невольным владельцем и хранителем этого текста при обстоятельствах, о которых подробнее расскажу ниже. Полагаю, читатель сочтёт их извинительными - в плане наличия или отсутствия у меня авторских прав, разрешения на публикацию и тому подобного. Впрочем, я в любом случае я не стал бы обращать внимания на формальности. Катастрофа ipso facto дарует спасшимся печальную привилегию свободного пользования всем тем, что осталось после неё. В этом отношении моя совесть чиста.
Публикация задерживалась по многим причинам. Приведу наиболее существенные - по крайней мере, для меня.
Первой было моё служебное положение. Вероятнее всего, книгу приняли бы за очередную провокацию моего ведомства, чего я ни в коем случае не желал бы. Далее: работа с данным текстом стоила бы мне известного количества времени, усилий, а главное, лишних переживаний - каковых я всю жизнь старательно избегал. Наконец, я полагал - да и сейчас полагаю - что наша общая травма помешала бы адекватному восприятию этого сочинения. Одни увидели бы в нём клевету, другие - попытку срывания покровов, третьи - глумление над памятью эпохи. Мне же желается, чтобы книга была прочитана sine ira et studio, как она того заслуживает. Не знаю, насколько это возможно даже сейчас. Но моя жизнь подходит к концу, и я не могу больше ждать, когда плод созреет.
Сказанное не означает, что все эти годы я ничего не делал. По мере возможности, урывками, но я всё же провёл определённую работу по выяснению обстоятельств, касающихся упоминавшихся в тексте лиц и организаций. Эти сведения я собрал буквально по крупицам. Личные контакты дали мне больше, чем архивы - работой с которыми я тоже не пренебрегал. Улов был жалок, но несколько интересных фактов я всё же спас от забвения.
Я мог бы этим и ограничиться. Однако я питаю надежду, что когда-нибудь книгой займутся по-настоящему компетентные специалисты. Разумеется, в их поле зрения попадёт и фигура публикатора. При этом некоторые сведения обо мне и моём участии в её создании недоступны сейчас никому, кроме меня самого. Так что я просто обязан ими поделиться.
Я понимаю, что репутация моей расы работает против меня. Но я не считаю нужным мести хвостом пол и клясться в своей добросовестности. Вместо этого я дам исследователю - и читателю - возможность взглянуть на меня со стороны и узнать некоторые подробности той истории, которая привела меня сюда.
Впрочем, к чему оправдания? Я не пошёл бы на подобное саморазоблачение, если бы меня не подстёгивало самое тщетное и самое извинительное из наших чувств - ужас перед грядущим небытием. Писать о себе значит пытаться продлить свою жизнь - или хотя бы след её - за пределы, отведённые природой и памятью ближних. Попытка с заведомо негодными средствами, я знаю. Но у меня нет других средств.
Как бы то ни было, feci quod potui. Я сделал, что мог - и уверен, что другие не сделают больше.
I
Нету двух одинаковых планет, но космос повсюду один и тот же.
Этими словами начинается строговский рассказ "Утопия уставшего" - самое грустное и изящное, что вышло из-под пальцев этого плодовитого, путаного, многословного литератора. Пожалуй, это единственный текст Строгова, который мне и в самом деле хотелось бы перечитать. К сожалению, я не способен извлечь его из памяти: он похоронен где-то там, глубоко в переплетеньях аксонов. Кто-то из древних сказал, что тело - могила души; но ведь и душа - могила воспоминаний, элизиум теней, саргассово море затонувших впечатлений. Впрочем, все эти уподобления не достигают цели. Мне - когда я думаю об этом - представляется нечто вроде резервуара со слитым окислителем, в котором медленно растворяются останки прошлого.
Ментоскоп мог бы помочь, но мне не хочется пользоваться ментоскопом. Мне почему-то представляется, что воспоминание, насильственно извлечённое из памяти, потеряет свою привлекательность. Пусть лучше от строговского рассказа мне останется то, что осталось: название, сюжет, несколько фраз, не все из которых удачны, да ещё трепещущий отсвет тоски по вечности, свойственной смертным.
Кстати о смерти. Когда я был молод, я мечтал умереть, - ламентации такого рода свойственны моей агрессивно-меланхоличной расе, - на Земле, созерцая закат над Белым морем. Сейчас я нахожу это безвкусным: для прощания с жизнью больше подошла бы Адриатика. Так или иначе, мне суждено окончить свои дни здесь, в орбитальном доме престарелых, смотря в иллюминатор на чужие, бессмысленные созвездия.
Впрочем, я возлагаю определённые надежды на предсмертные галлюцинации.
II
Если не знаешь, с чего начать, начни с начала. Пожалуй, последую этому немудрящему совету.
