Вельвет Ремеди потрясла головой.
Если уж на то пошло, то зачем зацикливаться на солнце и луне? Где-то там и Селестия и Луна направляют их, как было всегда... Вельвет взглянула на Каламити, их взгляды встретились, когда он посмотрел на наш разговор через плечо. ...Или же Каламити прав: Богини просто умерли, и солнце с луной научились вставать сами по себе.
В первую очередь это значило, что Богини никогда не были нужны.
Конечно, во время их руководства это было символом статуса, сказала Вельвет. Но Красный Глаз более... практичен. Зачем превращать себя... во что-то вроде неё, чтобы делать то, что ему не нужно?
Каламити ушёл в сторону от почерневших зданий из-за вырвавшейся из них дюжины голубей. Из-за наклона пассажирского фургона я соскользнула со своей скамьи, до слёз ударив заднюю ногу. Паерлайт спрыгнула с бока Вельвет и, вылетев в небо через одно из открытых окон, начала преследование.
Моргая, я раздумывала, не вернуться ли на скамейку. Лежать на полу, конечно, было не так удобно, но вновь упасть на него мне вовсе не хотелось, так что я не стала подниматься.
Разве не ясно, произнесла Ксенит. Он хочет, чтобы ему поклонялись как Богу. Разве есть способ лучше, чем взять на себя роль ваших Богинь?
Я покачала головой.
Я так не думаю.
Красный Глаз говорил так, будто удалил себя из уравнения. Всё равно как если бы он умер. Ему можно приписать много вещей, но среди них нет мании величия.
Вы исходите из предположения, которое попросту неверно, вставил Каламити.
Мы все дружно повернулись к нему.
А какое предположение верно? так ласково спросила Вельвет, что если бы не отравление тем газом, она бы буквально промурлыкала этот вопрос.
По вашим словам, так солнце и луна делают то, что им и положено, ответил Каламити, поднырнув под угрожающе повисшим между двумя перекошенными башнями пешеходным мостиком. Из его трещин порой осыпалась крошка, пролетая мимо устроившихся снизу кровокрылов. Я слышал, дескать, Селестия подымала солнце в начале дня и опускала его вечером. Тогда Луна та, что принцесса выводила на небо луну и поутру прятала её обратно. Так вроде всё было устроено, да?
Ну, да, ответила Вельвет Ремеди. Конечно. Но ведь ясно, что это всё ещё происходит. Прежде была ночь, сейчас день, и он вновь сменится ночью, как часы.
О, это происходит, но совсем не как часы. Я не могу сказать вам, как много раз в своём детстве я видел в небе одновременно и солнце и луну.
Вельвет c Ксенит так и ахнули. Я пошатнулась. Сама идея была... будто из пророчества о конце света. Солнце и луна никогда не делили небо. Это было противоестественно, богохульно.
Обычно это происходило ранним утром, будто они не могли решить, кому нужно уходить. Я думаю, они одичали. Как погода. Каламити начал плавно опускать Небесный Бандит, дав нам возможность увидеть серо-голубую поверхность океана по ту сторону Мэйнхэттенского порта. Я увидела несколько огней Статуи Дружбы, сияющих с маленького острова в заливе. Штормовые облака потемнели, растянувшись над морем и закрыв горизонт свинцовыми дождевыми тучами.
Это происходит не так часто, но достаточно, чтобы пегасы не забывали о том, что там наверху больше никого нет, фыркнул Каламити. И это не всегда происходит по утрам. Однажды в середине дня, уже во времена послевоенного поколения, солнце и луна не только оказались на небе одновременно, они были на одном и том же месте! Как будто они столкнулись, или что-то вроде того.
Меня ужаснуло и шокировало то, что описывал Каламити. Пони в моей голове попыталась ляпнуть что-нибудь эдакое, но ни одно из непристойных упоминаний Богинь не могло сравниться с богохульством этого события.
Меня-то там не было, конечно, сказал нам Каламити. Но я видел фотографии. Солнце превратилось в большой чёрный диск, озарявший всё красноватым светом, как будто миру пришёл конец. Многие пегасы решили, что так и есть. Начался бунт, убийства. Анклав вмешался и восстановил порядок. Думаю, тогда-то они и получили настоящую власть.
* * *
Был уже поздний вечер, когда я впервые увидела Брыклинский Крест.
Небоскрёбы нависали над нами, Мэйнхэттенские Руины превратились в серый лабиринт из разрушенных и поваленных зданий, расходящихся лучами от Зоны Взрыва. Мы могли ясно видеть место, где взорвалась Жар-бомба. Место, некогда бывшее центром Мэйнхэттена, превратилось в огромную пустую воронку. Поверхность Зоны Взрыва стала однородной, гладкой, изборождённой лишь подземными тоннелями. Она блестела, как стекло.
