— Да, мне холодно!.. Почему ты не догадываешься меня согреть, жестокий ты человек! — Вдруг она обвивает руками его шею, губы — красные, полные, чуть выпяченные губы ее — приникают к губам юноши и пьют долго-долго, словно голодные, словно хмельные. Кристофер ощущает прохладные влажные щеки, дрожащие ресницы, выбивающиеся из-под шляпы волосы, полные снежной пыли: от них веет свежестью.
— Маргарита! — шепчет Кристофер. — Маргарита!
Тогда она легонько отстраняет его и говорит:
— Не будем терять голову… Я не имею права тебя целовать. Со здоровьем у меня хуже, нежели вы все представляете. Мои легкие — дырявое сито.
— Молчи! Именно поэтому я поцелую тебя, — говорит Кристофер и поднимает ее как ребенка — под мышки. — Вот так!
— В тебе медвежья сила, — смеется Маргарита. — Ах ты медвежье ухо, я люблю тебя, хотя мне и не следовало бы это говорить, — ты моложе меня на шесть-семь лет. Не возражай! Женщины, как только состарятся, влюбляются в мальчишек, это древняя истина.
— Но я люблю тебя давным-давно… Тебе доставляло удовольствие унижать меня, доводить до отчаяния, — говорит Кристофер.
— А тебе — не обращать на меня внимания и презирать. Что ты сегодня нашептывал этой черноволосой скрипачке, над чем она так хохотала? Не надо мной ли? Над моими старомодными виршами? Ты думаешь, я не видела, как все они были разочарованы. Ты тоже?
— Я сказал Заре, что ты стала правдива, лишь когда начала читать свои стихи. Все остальное время ты играла, чтобы сделать мне больно.
— Ты так и сказал ей? — спрашивает Маргарита.
— Нет, только думал. Сказал бы, если б никого не было рядом.
— Ах ты лопоухий! — говорит Маргарита. Как котенок лапой, ударяет Кристофера рукавичкой по щеке — Я знала, что ты будешь в салоне, иначе не пошла бы. Но то, что ты играл, меня убило… Ригдон Вильяма Бёрда, право, не заслужил, чтобы так над ним издевались. У тебя нет сердца, Кристофер! Это была не музыка, а злой кошмар. Почему ты добиваешься известности внешними трюками, манерностью?
— А серебряный пятилатовик?
— О, я тогда не соображала, что творю. Мне нужно было тебя унизить.
— Какая уж там манерность, то было отчаяние. Я думал, что потерял тебя…
— Да ты меня и не приобрел даже… Я предвижу трудные дни, если мы не возьмемся за ум.
— Маргарита, моя Маргарита! Я не хочу браться за ум.
— Может, продать шубу и пойти в служанки?
— Как ты можешь жить с этим выродком? Его душа и тело собраны из шурупчиков, как у робота.
— Молчи! Трампедах убежден, что я поеду с ним в Германию. Но я решила — никогда. Клянусь тебе — никогда!
С закрытыми глазами Маргарита ищет губы Кристофера, целует, тихо повторяя:
— Никогда, никогда… Тебе трудно представить, какими они там стали. Это мой народ, но я его больше не узнаю! Человеконенавистники, предатели — трудно описать, что я видела, что испытала. Уриан-Аурехан развратил всех, и Яниса Вридрикиса в том числе. Я решила: в тот день, когда Трампедах соберется к отъезду, я убегу и спрячусь. Затем вернусь на бульвар Райниса и потребую свою комнату: считаюсь законной женой, у меня ведь должны быть какие-то права, господин импресарио?
— Женой?
— Да. На прошлой неделе я заставила Трампедаха официально зарегистрироваться.
— Маргарита! Значит, пойдешь обратно на бульвар Райниса? Обратно?
— Куда мне еще идти? Он мой благодетель и муж.
— Муж! Про этого мужа я мог бы тебе рассказать такие чудеса…
— Молчи! — говорит Маргарита. — Спи спокойно, я буду думать о тебе. Янис Вридрикис целыми днями работает в своем кабинете, там и ночует. Я принадлежу тебе, лопоухий!
Кристофер вглядывается в потемневшие глаза госпожи, ему становится бесконечно грустно… Так это и есть то самое счастье?!
— Я принадлежу только тебе, медвежье ухо, но я не в состоянии отказаться от удобств. Мои легкие как сито: сколько я протяну? Год-два? Дай мне хотя бы это времечко прожить беззаботно. Я убеждена, что Янис Вридрикис будет поддерживать меня, если даже я наперекор его воле останусь в Риге. Этот человек болезненно ко мне привязан, и я этим воспользуюсь…
— Бог ты мой, что ты за женщина, Маргарита? — побледнев, говорит Кристофер.
— Я беспутница, которая вынырнула из пучины и больше не хочет туда возвращаться.
— У меня есть комната на улице Акае, мы там могли бы довольно сносно устроиться, — умоляет Кристофер. — Это же невыносимо!
— Я видела тебя голодного, в зеленых носках и стоптанных башмаках, когда ты пришел в мой дом. Я сказала себе: берегись! От него веет бедой!
— Значит, ты меня не любишь, только жалеешь…
— Люблю! Если бы жалела, то оставила бы тебя сегодня с черноволосой скрипачкой. Она так прекрасна! Боже, я подумала, как они хороши вместе, какие они молодые и счастливые! Зара — одаренная, цветущая и здоровая, ты — гениален! Какие у вас были бы умные и красивые дети!
