Следовало немного задержаться… В пальто и перчатках, зажав в руке носовой платок, вернуться в кабинет Хованского и попросить разрешения позвонить…
И лишь едва прикоснуться носовым платком к телефонной трубке.
Этого было достаточно. Яды, которые разрабатывались в весьма закрытом учреждении, куда немногие имеют доступ, до сих пор известны даже не всем специалистам.
Ну, вот и все. И уйти — с легким сердцем.
Теперь дочери никто не помешает.
Но оставался еще Ропп…
Он присутствовал в квартире Хованского в тот вечер.
По случайности он оказался единственным свидетелем убийства депутата, и его судьба должна была быть решена.
Преодолевая собственный суеверный страх перед его обликом — до холода в кончиках пальцев, Ропп напоминал «ужасного старика Глинищевых»! — надо было думать, как от него избавиться.
Такой опасный свидетель не должен бы оставаться в живых.
Но и погибнуть, как Хованский, Ропп не должен был.
Похожие обстоятельства связали бы две смерти в цепь преступлений, а этого нельзя было допустить.
Надо было устроить все так, чтобы эту новую запланированную смерть никто не смог связать со смертью депутата Хованского.
И вообще… Ропп не должен был умереть.
Он должен был исчезнуть.
И для осуществления намеченного плана следовало пригласить его в гости.
Выбрать такой повод, чтобы он клюнул. Клюнул — безусловно.
Так и случилось. Он клюнул.
Он приехал в гости. Приехал издалека — из своего центра, со своей Якиманки, потому что такие, как он, поедут хоть на край света ради того, что считают делом своей жизни.
Они пили чай, и для него бережно доставались из шкатулки и фотографии, и орден Святого Владимира… И кружевной лоскут.
— Какая работа! Помните романс «Калитка»? «Кружева на головку надень…» Вот она, божественная музыка правильного, чистого русского языка! Именно «надень», а не это плебейское малограмотное «одень», как пропели бы сейчас… Поглядите на нашу «прапрапра», владелицу Спасова. Это фото знаете какого года? О-го-го какого! Настоящая старина! Здесь у прапрапрабабушки — как раз! — на головке кружева. Может быть, как раз те самые, про которые в романсе поется? Как вы думаете? А сколько достоинства в ее позе, сколько ясности во взоре! Не правда ли?
— Да-да… — Старик Ропп был в восхищении.
Наконец он получил, что хотел — редкие материалы для своей книги, — и собрался уходить.
— Я провожу вас до метро.
Они вышли из дома. Уже темнело, и холодный студеный туман, смешанный с бензиновыми выхлопами, окутывал зажегшиеся фонари.
Ропп закашлялся и поднял воротник потертого пальто.
