Любава подошла, чуть щёчкой к плечу прижалась, в глаза посмотрела, улыбнулась. И побежала Фофане на ожоги перевязки накладывать. Странно: дебил же последним на пожар пришёл, а всё ж где-то ухитрился обжечься.
Уже собирали и сортировали обгоревшие железяки, когда я добрался до своей «утятницы для свиноматки». Конечно, её раздавило при обрушении горна, но два куска в ладонь каждый — я нашёл. И пошёл к Акиму хвастать. Должна же у меня быть сегодня хоть какая-то радость!
– Вот. Поглядите-ка. Что скажите?
Аким взял в руки один из кусков моего фарфора, покрутил и раздражённо бросил на стол.
– Хрень какая-то. Камень белый. Лучше б ты насчёт новой кузни подумал.
Яков продолжал крутить свой кусок, внимательно приглядываясь, поворачивая к свету то — поверхностью, то — изломом. Тёр пальцем, стучал ногтем. Даже лизнул и на зуб попробовал. Потом подозрительно уставился на мою радостную физиономию.
– Помнишь, Аким, того перса, который от нас пытался на Припяти убежать? Ну, которому ты обе руки прострелил? Чашка у него было. Тоненькая — на просвет видать. Мы потом из неё ромейское вино пили, пока Рыжий Лука спьяну топором не разрубил.
– И чего?
– Разруб помнишь?
– Яков, ты охренел совсем! Сколько лет прошло! Я, что должен каждый битый за жизнь черепок — помнить?!
Яков продолжал внимательно разглядывать излом черепка, достал ножик, поскрёб, постучал-послушал.
– Ну что ты хрень всякую ковыряешь! Там настоящий фарфор был, из-за Степи, а здесь…
– Северный белый?
Чего? Не понял я. А вот Аким понял.
– Да уж. Точно не Южный селадон.
Ребята, а вы с кем тут разговариваете? «Селадон», сколько я помню, у французов — «пастушок, изнывающий от любви». В русской литературе — просто похотливый старый козёл из вида хомосапиенсов.
– Почему?
– Потому что белый.
Ну вот, я — спросил, Аким — ответил. Всё сразу стало понятно …
Так, загоняем молотилку на личную свалку по второму кругу. И забуриваемся глубже. Бурим-бурим… И находим.
В эту эпоху в ходу два типа фарфора. На юге Китая делают более древний зелёный фарфор. Зелень — от глазури. Смысл — сделать подобием столь любимого китайцами нефрита. Природного камня не хватает, вот и лепят заменители из глины.
Говорят, что у нефрита пять божественных свойств: мягкий блеск нефрита олицетворяет милосердие; прочность — умеренность и справедливость; не поддающаяся подделке структура камня — чистоту и честность; звук при ударе — символизировал мудрость; негибкость — мужество.
Фарфор — первая «китайская подделка»? Цвет — тот же, а вот «структура»… которая — «чистота и честность»…
В северном Китае на несколько веков позже стали делать привычный моему времени белый фарфор. Его Аким и вспоминает — «северный белый».
Но то, что я сделал — здесь вряд ли видели. Это «бисквит» — твёрдый фарфор без глазури.
Аким ошарашено замер, глядя на глубоко задумывавшегося Якова. Потянулся по привычке за рушничком, но, донеся до рта, отшвырнул в сторону:
– Ванька, ля! Убоище безволосое! Говори — где взял!
Ну вот! Настал миг моего торжества! Я скромно потупил очи и, едва не ковыряя носком сапога пол, смущённо признался:
– Да вот как-то…. сам сделал.
– (Аким) Итить-молотить… В три хвоста сатану с прозеленью…
– (Яков) Вот и я про то.
– (Я) Тут ещё подработать надо. На изломе неоднородность видна. Мало переминал. Шпату больше добавить. Для прозрачности. Надо с поливой поиграться. Роспись, само собой. Надо оба варианта пробовать: надглазурный и подглазурный. Печку… Из-за чего кузня-то сгорела? Я мальчишке на мехах велел жар подымать потихоньку. А он раскочегарил, да и задремал стоя…
– (Аким, со слезами в голосе) Яшенька! Да что ж ты его сразу не убил?! Прям в порубе. Экая ж напасть!
Я как-то… поперхнулся и обиделся. Дед пожалел, что меня в первый же день в Рябиновке — не убили. Я ему столько всякого добра…
– Кабы меня убили — не было бы у тебя, Аким Янович, и шапки боярской…
– Да нахрена шапка, когда голову оторвут?! Ты нас всех вот этой хренью под такое лихо…
– Кто ещё знает? (Яков крутит ножик в руках. И мне это как-то… тревожно).
– Кроме вас — никто. Я первый раз хотел… посудину испечь. Никто.
Что-то мне странно. С чего это они так… возбудились? Аким — ладно. Он вообще легко заводится. Но чтоб «Чёрный гридень» так… тревожился. Фарфор и фарфор. Китайцы делают, купцы возят. Хороший товар, деньго-ёмкий.
– Я думаю за полгода наладить нормальную выпечку. Красивые вещицы будут. И цены на них хорошие. А забот особых нет: посажу холопов, и будут лепить да обжигать. Купцы брать будут хорошо. С руками оторвут.
– Господи! Христос Вседержитель! Прости дурню грехи его вольные и невольные. Ибо не ведает он что творит, ибо по молодости и неразумению, а не по злоумышлению и сатанинскому наущению… Ты, головёнка лысая, цену на него знаешь? «Цены хорошие». Сколько?
– Ну… на торгу видел раз… в вес серебром.
– Ванечка, миленький, ну нельзя ж уж совсем остолопом быть! Вот уж точно: «видит, а не разумеют»! Сколько горн гончарный твоего этого… прости господи, даже и слова этого говорить не хочу… выпекать за раз будет? Сколько? По весу?
