И он тут же принялся готовить ее — старательно подобрал состав, растер смесь, размешал и протянул девушке банку с краской
Но прошло всего несколько дней, и девушка опять появилась в магазине и снова такая же печальная. Не помогла краска.
Синьор Голубини ужасно огорчился. Впервые в жизни ему не удавалось дать покупателю то, что нужно. Целыми днями изобретал он рецепт за рецептом, пытаясь создать подходящую краску, но ничего не получалось. От стыда глаза, усы и бородка его покраснели.
Однажды в воскресенье, гуляя в парке, он встретил эту девушку. Она шла под руку с молодым человеком и выглядела такой счастливой, что он даже не сразу узнал ее. Не иначе, решил синьор Голубини, она купила нужную краску в другом магазине. Хоть он и обрадовался за девушку, но все-таки и огорчился.
— Синьорина, — обратился он к ней, — я вижу, вам удалось найти верную краску. Если у вас осталось что-нибудь в баночке, не могли бы вы дать мне немного? Я хотел бы изучить состав.
— О какой краске вы говорите? — удивилась девушка.
Только тогда синьор Голубини догадался, в чем дело: он понял, что нет и не может быть такой краски, которая могла бы подарить человеку дружбу и любовь, что даже такой большой знаток красок как он не способен изобрести ее.
Он перестал стыдиться из-за своей неудачи, и глаза, усы и бородка его вновь обрели свою прежнюю лазурно-голубую и синюю окраску.
Не случалось такого концерта, на котором не побывал бы Алессио. Не нашлось такой пластинки, которую он не приобрел бы. Ничто не восхищало его так глубоко, как симфоническая музыка, и никто не знал ее лучше него.
Но вот что интересно: в театре и дома он сидел в отличие от многих людей, не прикрыв глаза и стараясь углубиться в музыку, а наоборот, внимательно смотрел на исполнителя или на проигрыватель.
Дело в том, что он получал удовольствие не только от слушания музыки, но и от созерцания ее.
Звуки, как известно, это волны, колеблющие воздух, нечто вполне конкретное и реальное, и Алессио обладал редчайшей способностью видеть их. Он различал форму и цвет каждой ноты, издаваемой инструментами, видел, как они сливаются в звучании и следуют друг с другом, рождая симфонию.
И эти картины, витающие в воздухе, буквально зачаровывали его. Любимейшая музыка — сочинения Брамса, Моцарта, Бетховена — дополнялась благодаря его дару еще и замечательной живописью.
Но умолкали звуки, и эти поразительные образы улетучивались, исчезая навсегда. Алессио никак не мог смириться, что от них не оставалось и следа, и все время ломал голову, как бы сохранить хоть некоторые из тех аккордов, которые рисовали в его
«Умел бы я владеть кистью… — думал он. — Впрочем, будь я даже самым замечательным художником на свете, все равно никогда не смог бы перенести на полотно или бумагу эти чудесные картины».
И тут он сообразил: вот если б удалось сфотографировать их, тогда он навсегда запечатлел бы эту красоту.
Долгие годы посвятил Алессио изучению разных наук и в конце концов сумел создать специальный фотоаппарат и особую сверхчувствительную пленку для фотографирования музыки.
С тех пор на концертах и дома, включая проигрыватель, он всегда держал наготове свой необыкновенный фотоаппарат и часто фотографировал мелодии-образы, которые ему особенно нравились.
У него получались самые невероятные фотографии, вернее — симфофотографии, каких никто никогда еще не видел, с такими красками и формами, какие могли соперничать только с самыми знаменитыми полотнами самых знаменитых художников-абстракционистов.
Не все снимки, однако, получались хорошего качества, некоторые приходилось выбрасывать из-за того, что на них обнаруживалось какое-нибудь пятнышко или оказывалась не в фокусе какая-нибудь фальшиво взятая музыкантом нота.
Вскоре Алессио собрал богатую коллекцию симфофотографий. Теперь он сколько угодно мог рассматривать свою любимую музыку. К тому же он еще и прославился своим необычным собранием.
Благодаря его симфофотографиям люди со слабым музыкальным слухом, даже совсем глухие, смогли наконец почувствовать красоту музыки, и все покупали его снимки, чтобы повесить у себя дома, потому что они очень украшали помещение.
Как-то один известный журнал попросил Алессио сделать фоторепортаж с концерта рок-музыки, проходившего на стадионе. Совсем не та музыка, которую любил Алессио, но гонорар пообещали очень высокий, и он решил согласиться на предложение.
Алессио отправился на концерт и сделал серию фотографий. А когда проявил пленку, то пришел в ужас — снимки получились отвратительные. Пестрые, безумные образы рок-музыки перекрывались страшными, искаженными лицами зрителей, истошно вопивших на трибунах.
С тех пор Алессио снимал только любимые симфонии Брамса, Моцарта и Бетховена, обогащая свою коллекцию все новыми и новыми прекраснейшими симфофотографиями.
