– Но, – сказал Полицейский, все еще улыбаясь, – ведь это же задубелый Убийца!
Пытаясь выразить свое одобрение Полицейскому, Начальник Полиции сделал резкое движение правой рукой, кожа у него подмышкой лопнула, и из раны посыпались опилки. Он оказался набитым дураком.
Король Мадагао, будучи в ссоре с Королем Борнегаскара, написал ему следующее:
– Прежде чем продолжить наше дело, я требую отозвать вашего Посланника из моей столицы!
– Я не отзову по вашему требованию своего Посланника, – безумно рассердившись, ответил Король Борнегаскара. – Более того, если вы немедленно не откажетесь от этого немыслимого требования, я буду вынужден отозвать своего Посланника обратно!
Эта угроза так испугала Короля Мадагао, что он, торопясь уступить, споткнулся, наступив на собственную ногу, и тем самым нарушил Третью Заповедь.
Начальник Участка железной дороги, всегда добросовестно исполнявший свои обязанности по выводу из строя стрелок и устраиванию аварий на путях, узнал, что Управляющий дорогой собирается уволить его за несоответствие занимаемой должности.
– О, боже! – воскликнул Начальник Участка. – Ведь на моем участке несчастных случаев больше, чем на всей остальной дороге!
– Управляющий чрезвычайно разборчив в средствах, – сказал Служащий, который сообщал ему эту новость. – Он считает, что тех же результатов можно добиться с меньшим ущербом для собственности компании.
– Что же, он полагает, что я должен стрелять по пассажирам в окнах вагонов? – спросил возмущенный Начальник Участка, кладя на рельсы только что вынутую из-под них шпалу. – Уж не принимает ли он меня за обыкновенного убийцу?!
Боксер встретился с Гражданским Долгом, у которого в руках была шляпная коробка.
– Что у тебя в этой шляпной коробке, приятель? – спросил Боксер.
– Новое серьезное выражение неодобрения, – ответил Гражданский Долг. – Я несу его из той самой говорильни, что со шпилем гильдии.
– И что же ты собираешься делать с этим славным новым серьезным выражением неодобрения? – спросил Боксер.
– Запретить Бокс, разумеется, – даже если бы мне для этого пришлось носить его день и ночь, – ответил Гражданский Долг.
– Вот это правильно, парень! – сказал Боксер. – Если бы бокс отменили еще вчера, то я бы не был с таким носом сегодня! У меня вчера был кошмарный бой с…
– О, в самом деле?! – расплывшись в улыбке, воскликнул Гражданский Долг. – И кто кого поколотил? А ну-ка, садись на мою шляпную коробку, дружище, и скорей рассказывай, как было дело!
Человек, для Которого Время Всегда Означало Деньги и который торопливо проглатывал завтрак, опаздывая на поезд, прислонил газету к сковородке и читал. Заслонив газетой глазунью, он в спешке и по рассеянности ткнул себе вилкой не в рот, а в глаз и, вытаскивая ее обратно, остро почувствовал, что испортил зрение. Совершенно разорившись из-за непредвиденных расходов на покупку очков, Человек, для Которого Время Всегда Означало Деньги, вынужден был в дальнейшем поддерживать свое существование ловлей рыбы с пристани.
Начальнику Тюрьмы, вставлявшему в двери камер новые замки, Механик сказал:
– Эти замки открываются изнутри. Вы поступаете неблагоразумно.
– Если это неблагоразумие, – ответил Начальник Тюрьмы, – то как, хотел бы я знать, называются продуманные меры предосторожности против превратностей фортуны?
Общественная Казна, почувствовав, как Рука загребает ее содержимое, воскликнула:
– Господин Председатель, я готова к тому, чтобы остаться в абсолютном меньшинстве!
– О, кажется, вам кое-что известно о парламентских формах подачи голоса! – с металлом в голосе сказала Рука, выгребая последний никель.
– Да, – прошептала Общественная Казна, – я была слишком хорошо знакома с этими порядками.
Змея приползла домой и сказала:
– Дети мои, скорее выползайте получить мое последнее благословение и посмотреть, как умирают настоящие христиане!
– Что тебя мучит? – спросили Маленькие Змееныши.
– Меня ужалил этот гад, редактор безбожного журнала! – послышалось в ответ предсмертное змеиное шипение.
Старый Политик и Молодой Политик, путешествуя по одной прекрасной стране, тащились по пыльной большой дороге, которая вела к Городу Процветающего Невежества. Молодой Политик, которого соблазнили цветы и тень и прельстило пенье птиц, манивших в зеленые поля и на лесные тропинки, и в воображении которого на расстоянии какой-нибудь руки по обеим сторонам дороги уже мелькали сверкающие золотом купола и серебрились фонтаны у прекрасных дворцов, сказал Старому Политику:
