Подобной вот “натуралистической демонологии” и боялся Хаксли. И поэтому он так настойчиво предостерегал читателей от увлечения только что изложенными им самим мыслительными схемами. С известной точки зрения, предупреждал Хаксли, все это антинаучно. Наука требует фактов, и признание того, что тот или иной предмет мог бы существовать, не равнозначно доказательству того, что он действительно существует. Поэтому, пишет Хаксли, всякий разумный человек примет по отношению к иноземным формам жизни вердикт “не доказано” и не станет за отсутствием фактов, из-за краткости человеческой жизни и достаточного количества серьезных дел всем этим всерьез интересоваться.
Просто ли было после подобной отповеди написать “Войну миров”, да и вообще заняться научной фантастикой? Особенно Уэллсу, исполненному любви и почтения к своему учителю. И все-таки он написал этот роман, сделав лишь оговорку, что марсиане, превосходящие человека по интеллекту, “такие же смертные, как он”.
“Ученый пишет романы” называлась одна из первых статей о фантастике Уэллса. Это было сказано в лучшем случае не точно. Романы писал уже писатель. И для того чтобы стать писателем, стать тем Гербертом Уэллсом, которого мы знаем, ученику профессора Хаксли пришлось не просто преодолеть внутренний запрет, не просто “научиться писать” — ему надо было и ученым сделаться не совсем таким, какой должен был выйти из рук Томаса Хаксли.
И все-таки он оставался ученым.
Речь идет не о том, продолжал ли Уэллс работать в лаборатории — он в ней не работал. Дело в гораздо более важном: Уэллс сохранил и даже в чем-то развил для себя научный тип мышления.
В годы, когда начинал Уэллс, это имело немалое значение. Отношение к той или иной научной теории в литературно-художественной среде определялось зачастую совсем не тем, верна или неверна эта теория, а соображениями совсем иного рода — прежде всего тем, какого рода картину жизни она помогает утвердить в сознании людей. Один случай в этом отношении особенно нагляден.
В 1906 году Фабианское общество организовало в Лондоне цикл лекций под названием “Пророки XX века”. Лекцию о Дарвине было поручено прочитать Бернарду Шоу. И вот что услышали лондонцы из уст великого драматурга и знаменитого оратора:
Дарринисты, говорил Шоу, — это люди “без воображения, философии, поэзии, совести и приличий. Ибо “естественный отбор” лишен нравственного смысла, он имеет дело с той стороной эволюции, в которой нет цели, нет сознания, и его лучше называть “случайный отбор”, а еще лучше — “неестественный отбор”, поскольку нет ничего более неестественного, чем случайность. Если б можно было доказать, что вся вселенная возникла в результате подобного отбора, жизнь представляла бы ценность только для дураков и мерзавцев”. Как нетрудно заметить, Шоу опровергает здесь теорию Дарвина на одном-единственном основании — она для него неприемлема с моральной — точки зрения!
Уэллс относился к науке иначе. Оценивал ли он ее, исходя из нравственных категорий? Да, разумеется. Без этого он не был бы писателем и мыслителем. Но он прекрасно понимал, что имеет дело с реальностью, которую не вправе отменять в пользу выдумки — может быть, даже весьма симпатичной (как это сделал Шоу, объявив, что миром движет не слепой естественный, отбор, а сознательная “жизненная сила”). Для него наука была выражением объективного мира, она помогала увидеть его таким, какой он есть.
То, что Уэллс сейчас был еще и писателем, в известной мере даже помогало ему как ученому — он находил какие-то новые повороты мысли, он вносил в науку свой опыт, приобретенный за стенами лаборатории.
Впервые это сказалось при обсуждении вопроса (сейчас снова возникающего) о том, прекратилась ли эволюция человека. Хаксли считал, что человек давно стабилизировался как биологическое существо, и Уэллс несколько раз публиковал на ту же тему правоверно-хакслианекие статьи. Но одновременно в нем созревало убеждение, что, если в рассмотрение этой проблемы привнести социальный фактор, ответ может прозвучать иначе. В 1893 году он идет на риск — публикует статью “Человек миллионного года”, где пытается доказать, что эволюция человека продолжается, — более того, что в результате нее человек станет, по сути дела, совершенно иным существом, куда менее похожим на современного человека, чем тот — на своего доисторического предка.
