Профессор Бронзов и его соратники обследовали тогда Андрея Андреевича и так и этак. Возможно, для науки их усилия дали что-то, но практически они не привели ни к чему… Установить, где был почти два года Коноплев, чем он существовал, что заставило его, выздоровев, вернуться восвояси, никак не удалось ни им, ни следственным органам, которые, впрочем, определив характерный случай психического заболевания, скоро перестали интересоваться Коноплевым.
Придя в себя и окрепнув, Андрей Коноплев стал совершенно здоровым, нормальным человеком. “Нормальным с некоторыми ограничениями”, - сказал Марусе Бронзов, предупредивший, что ни в коем случае нельзя эти “ограничения” пытаться насильственно отменить. Это опасно. О тех почти двух годах надлежит молчать; случаи такого “вагабондизма” могут повторяться…
Коноплев так и остался жить “с вырванными двумя годами”. Врачи, весьма заинтересовавшись им, добились того, что его устроили на работу в “Ленэмальер-Цветэмаль” по его же специальности. Его не без труда и хитростей убедили, что он уже был тут бухгалтером и что именно отсюда его вырвала катастрофа 17 декабря, случившаяся будто бы в 1936 году. Она-то и вытравила предыдущие дни и месяцы из его памяти. Все это было, конечно, ложью, но типичной “ложью во спасение”.
Ну, что же? Он и стал так жить. И довольно легко примирился со своей странной отличной от других — человек, — потерявший два месяца!
А чего тут особенно волноваться? Два месяца, шестьдесят один день, подумаешь, какая пропажа!
Что он потерял-то с ними? Восемь походов в бани на Фонарный; десять или двенадцать посещений парикмахерской на площади Труда… Пятнадцать семейных ссор, двадцать мирных вечеров, когда они с Мусей вдвоем принимались за Светку… Сотни две бумажек с подписью “А. Коноп…”, ушедших в разные места из “Ленэмальера”… Да, может быть, и к лучшему, если всего этого будет поменьше?
Так жил он, так прожил последние предвоенные годы и грозовую полосу войны. После заболевания Коноплева освободили вчистую от военной службы, и он вместе с Мусей и Светочкой ездил в эвакуацию, сидел в этом диковинном по названию, а за три года ставшем даже милым Мордвесе, хлопотал о вызове в Ленинград, дрожал за свою драгоценную “жилплощадь”, вернулся весенним вечером на свой Замятин, как все старые ленинградцы, переживал заново встречу с Невой, Адмиралтейством, Исаакием…
Странная штука — жизнь! И пришел он в то же самое полутемное помещение “Ленэмальера”, и сел в свое старое кресло перед тем же самым столом, перед которым сидел и до войны…
И за повседневными делами так плотно позабыл все когда-то бывшее, что даже в последние дни, когда на него стали сыпаться из ниоткуда непонятные и грозные шальмугровые яблоки, ему и в голову не пришло хоть как-нибудь связать их в самых робких предположениях с той, первой, совершенно реальной своей тайной.
Зато с той большей быстротой завеса вдруг поднялась перед ним после ночного разговора с дочкой. И тут обыкновенный человек вдруг усомнился: а действительно ли он такой уж обыкновенный? А может быть… Он не знал еще; в чем же заключается эта его необыкновенность; ведь никому было не известно, где он был, что делал в те два таинственных года.
Что он, бродил, как нищий безумец? Непохоже! Скрывался где-то тут же, в Ленинграде или Москве? Немыслимо, исключено: его убежище было бы моментально открыто.
Боже, воля твоя! С конца 1934 по 1937 год! А ведь экспедиция профессора Светлова отбыла из СССР на неведомый остров как раз в апреле 1935 года. И в Москве благодаря удивительному сцеплению случайностей Светлову пришлось заменить заболевшего хозяйственника и финработника (финработника!) неким А. Коноплевым. Это все совпадения?
Нет, возможно, возможно! В ленинградской телефонной книжке подряд стоят 10 Коноплевых, из них 3 “А” и 2 “А. А.”. Да, но нога? Звездообразный шрам по правой лодыжке, бледно-розовый некрасивый шрам, так давно знакомый и так недавно получивший вдруг совершенно неожиданное значение. Сколько лет он был уверен, что шрам этот остался у него от той катастрофы на Арсенальной набережной. А теперь?…
В письме профессора Ребикова ясно сказано, что шрам образовался на месте рваной раны там, на берегу Хо-Конга… Да и в дневнике… Кстати сказать, сам этот дневник, он-то что? Тоже совпадение…
