Эта система позволяла безо всяких последствий удерживать организм в состоянии стресса сколь угодно долгое время.
Первые опыты на крысах дали обнадеживающие результаты. Физическая сила и выносливость повысились многократно. Интересно было и поведение крыс в лабиринтах: при Первой попытке результаты лонг-стрессированных животных были почти такими же, как и у контрольных. Но при последующих лонг-стрессированные не ошибались ни разу. Закреплялись рефлексы мгновенно.
На собаках результаты получились еще ярче. Причем наряду с фактами тут начали твориться легенды. Так Зимин, например, утверждал, что бывали случаи, когда чудо-псы, как их называли в лаборатории, исполняли команду раньше, чем он успевал произнести ее вслух. Чуть-чуть, на долю секунды, быть может, но раньше. Впрочем, в протоколы экспериментов Зимин этого не занес. Да оно и понятно. Забегая вперед, стоит добавить только, что легенды эти получили впоследствии хождение и среди проводников лонг-стрессированных служебных собак…
Когда опыты были проведены более чем на двух десятках дворняг, Чехашвили провел одну из самых удачных своих операций. Никому не сказавшись, он договорился с Клубом служебного собаководства ДОСААФ и получил от них четырех овчарок, которых в лаборатории и ввели в лонг-стресс.
А потом одну из них передали для испытания геологам, другую - в Таллингаз, третью - в милицию, четвертую - на погранзаставу. Собаки прошли испытания блестяще; сотрудники Таллингаза даже написали восторженную статью, опубликованную в “Молодежи Эстонии”. Наиболее же действенным оказалось восхищение пограничников: через несколько месяцев Старика и Баржина вызвали к большому начальству, каковое сообщило им, что тема эта, лонг-стресс, представляется весьма многопланово перспективной и заслуживающей самой детальной разработки. Ассигнования по ней увеличиваются более чем вдвое, а все субподряды и прочие сторонние заказы получают “зеленую улицу”.
И вот, наконец, появился первый лонг-стрессмен - человек, на себе испытавший лонг-стресс.
Это было победой. Многократное увеличение как физических, так и интеллектуальных возможностей человека, еще один участок, отвоеванный разумом у косной материи! И уже через год в космосе оказался экипаж, состоявший из четырех человек, двое из которых были лонг-стрессменами, а двое - контрольными.
Но в баржинской лаборатории знали: это только шаг. Не больше. Главное - впереди. Ведь это только полное овладение тремя процентами потенциальных возможностей мозга, рабочей зоной.
А остальные девяносто семь процентов? И к тому же все время таскать на себе эту самую третью почку, хоть она и весьма портативна, беспокоиться о запасе энергии и АТФ… Нет, это паллиативное, временное решение.
И тогда был предложен новый вариант.
Автором этой идеи был Лешка.
Она поражала простотой: взять лонг-стрессмена и с помощью гипноза попробовать пробить пресловутый барраж. Ведь были же опыты Райновского, который внушал людям, что они Лобачевские и Репины, и те, до сеанса считавшиеся абсолютно бездарными в математике и живописи, начинали в самом деле писать, не как Репин, может быть, но как хорошие копиисты, начинали представлять себе неэвклидову геометрию…
А что, если пойти по пути Райновского?
Эксперимент был задуман очень изящно.
И столь же изящно провалился.
Яновский провел сеанс. И - ничего.
Просто ничего. Тупик. Сооружение из пяти шпал, раскрашенных в черно-белую полоску, укрепленные песчаной обваловкой.
Конечно, остается лонг-стресс.
Он уже принес немало: объективно, явившись (не надо, в конце концов, бояться громких слов!) серьезным вкладом в науку, уже сейчас, только родившись, принес пользу людям; и субъективно - тоже, и в смысле морального удовлетворения, и в смысле сугубо материальном даже. И разрабатывать, улучшать, доводить его можно до бесконечности.
Но хомофеноменология? Что будет с ней? Ведь лонг-стресс не приблизил решения ни на шаг…
К полуночи в баржинской квартире царил настоящий шабаш.
В спальне Гиго отплясывал с Зойкой нечто лихое. Озол с пеной у рта спорил о чем-то с Германом; судя по доносящимся обрывкам фраз - об йоге, которая была больным местом Озола и фигурировала чуть ли не во всех его рассказах. Лешка, Зимин и Боря-бис тоже спорили, но тихо, вполголоса, рисуя что-то на салфетке, - это Лешка собирался “ни о чем не думать”!
Баржин распахнул окно: в комнате было накурено. С улицы хлынул поток сырого и холодного воздуха. Баржин с йаблаждением вдохнул его. “Устал, - подумал он. - Устал. И хочу спать”. Он собрался было выйти в кухню, погасить свет и посидеть там в одиночестве, когда раздался звонок.
Странно… Больше Баржин никого не ждал.
На пороге стоял Старик. А рядом незнакомый пожилой человек, чем-то его напоминающий, - такой же высокий и тощий, с узким лицом и тяжелым подбородком.
– Принимаете гостей, Борис Вениаминович? - спросил Старик.
Баржин отступил, жестом приглашая их войти.
– А это мой подарок к вашему юбилею, - сказал Старик. - Феликс Максимилианович Райновский, прошу любить и жаловать. Только что прилетел из Москвы, потому мы с ним и задержались несколько.
