Понимать тут было нечегo, мне все сразу стало ясно. Резерв наших меморотек огромен, но не бесконечен, и лишнего мы позволить себе не можем. То, что машина ничего не извлекла из его повествований, означало одно: они были пустышкой. В них отсутствовало все личное, неповторимое, свежее, а была в них лишь шаблонная банальность, которую машина отсеяла как зряшный мусор.
Все оказалось мусором, все штампом, ни одной своей мысли, неподдельного чувства или хотя бы нового факта. Теперь надо было выкручиваться, - быстро, осторожно, не травмируя старика.
– Безобразие! - воскликнул я, срывая трубку интеркома. - Вы правы, вы трижды правы!
– Мне это известно, - сказал он значительно.
Последние сомнения рассеялись.
Ни сейчас, ни раньше он и мысли не допускал, что его воспоминания - никому не нужный набор общих мест. Его волновала только несправедливая ошибка, из-за которой человечество могло лишиться его бесценных воспоминаний.
Только это! Счастливый бедняга…
Я делал вид, что проверяю и выясняю то, что выяснения не требовало, а он тем временем перешел на пафос.
– Любая честно и ответственно, пусть скромно, но с пользой прожитая жизнь достойна уважения и памяти. Это говорю не я - это говорит общество, ради процветания которого такие, как я, скромные труженики работали не покладая рук…
Все верно. Нет неинтересных судеб, и с каждым человеком от нас уходит вселенная. Но… Вот этого я не мог ему сказать. Я не мог ему сказать, что вся его речь, а значит, и мышление - давно и окаменело усвоенный стандарт.
Что и свою жизнь он рассказывал, привычно цензуируя “все несоответствующее”, сколь-нибудь оригинальное. А.оно в нем, конечно, было когда-то, его память могла хранить что-то неповторимое, но теперь бесполезно стучаться и звать. Погребено, опечатано, погибло!…
– Так оно и есть: ошибка, - сказал я, кладя трубку. - Сбой, маленькая техническая неисправность, которая, к сожалению, изредка еще случается. Мы очень, очень извиняемся, мы примем все меры…
– Будете повторно записывать?
– Разумеется! Немедленно, если, конечно, вы…
– Безусловно. Разумеется, это сопряжено с новыми затратами времени и сил, которые по вашей халатности заметно убыли…
Я молчал, изображая сокрушенное раскаяние. Было трудно, всетаки я не актер. Противно, мерзко говорить неправду, но другого выхода я не видел. Правда его возмутит, оскорбит, не поверит он ей, сочтет за недоброжелательство, клевету. А если вдруг поверит?…
Нет, только не это! Прозреть к концу жизни, когда все безвозвратно, убедиться, что думал не сам и чувствовал по шаблону, не дал людям ничего своего, а может быть, того хуже - мешал им, как устаревший параграф. Нет, нет! Зачем, к чему омрачать последние стариковские годы?
К счастью, прозрение ему не грозило. Отчитав меня, он встал, я тоже, чтобы проводить его, но он задержался посередине ковра и, широко расставив прямые ноги, заговорил снова. Я слушал, чувствуя, как деревенеют мышцы лица.
Самое трудное было впереди.
Нужно было придумать, как обмануть его, когда он снова проконтролирует (а он проконтролирует!), сколько же ячеек памяти заняли его воспоминания. Не знаю, что бы я отдал, лишь бы ячейки заполнились. Но этого не произойдет. Ноль, опять будет ноль. Потому что машина уже в первый раз сделала все, что могла. А может она немало. Она не просто записывает рассказ, она, как самый блистательный репортер, способна разговорить неподатливого собеседника; и если ей не удалось извлечь из старика даже крупицу нужного, значит, дело безнадежное.
– Я был современником Гагарина! - объявил он мне, стоя в дверях. - Я все помню как сейчас. Я был современником великих строек! Я присутствовал… Я был…
Вот именно. Он был.
Когда за ним наконец закрылась дверь, я в изнеможении повалился в кресло. И подумал, что когда придет мой черед рассказывать жизнь, то решусь ли я узнать, сколько ячеек досталось мне?
Нет. Никогда. Ни за что!
–Беспокойная у меня работа, поэтому и сплю скверно, а может, и курю слишком много. Вот и гуляю на ночь глядя, чтобы сон нагнать, - приятельски говорил врач Лаврентьев своему спутнику - коротышке, одетому как будто на вырост: шляпа то и дело налезала ему на глаза, пальто доходило чуть ли не до пяток, и едва видневшиеся из-под него брюки были так длинны, что волочились по земле. Лаврентьев говорил, а этот забавный человечек время от времени поглядывал на него из-под шляпы маленькими круглыми глазками. - Другой отработает свое время и идет отдыхать, переключается на новую деятельность, а я не могу переключиться. Все мысли и сомнения одолевают. Вот и сейчас шел и думал об этом больном из девятой палаты. Он поступил с “психастенической формой психопатии”, но теперь я все больше стал сомневаться в правильности первоначального диагноза. Скорее всего он страдает “параноидной формой шизофрении”. Распознавание в таком случае весьма сложно. Тут есть над чем поломать голову.
