Врачи, весьма заинтересовавшись им, добились того, что его устроили на работу в “Ленэмальер-Цветэмаль” по его же специальности.
EFO не без труда и хитростей убедили, что он уже был тут бухгалтером и что именно отсюда его вырвала катастрофа 17 декабря, случившаяся будто бы в 1936 году. Она-то и вытравила предыдущие дни и месяцы из его памяти.
Все это было, конечно, ложью, но типичной “ложью во спасение”.
Ну, что же? Он и стал так жить. И довольно легко примирился со своей странной отличной от других - человек,- потерявший два месяца!
А чего тут особенно волноваться? Два месяца, шестьдесят один день, подумаешь, какая пропажа!
Что он потерял-то с ними? Восемь походов в бани на Фонарный; десять или двенадцать посещений парикмахерской на площади Труда… Пятнадцать семейных ссор, двадцать мирных вечеров, когда они с Мусей вдвоем принимались за Светку… Сотни две бумажек с подписью “А. Коноп…”, ушедших в разные места из “Ленэмальера”… Да, может быть, и к лучшему, если всего этого будет поменьше?
Так жил он, так прожил последние предвоенные годы и грозовую полосу войны. После заболевания Коноплева освободили вчистую от военной службы, и он вместе с Мусей и Светочкой ездил в эвакуацию, сидел в этом диковинном по названию, а за три года ставшем даже милым Мордвесе, хлопотал о вызове в Ленинград, дрожал за свою драгоценную “жилплощадь”, вернулся весенним вечером на свой Замятин, как все старые ленинградцы, переживал заново встречу с Невой, Адмиралтейством, Исаакием…
Странная штука - жизнь!
И пришел он в то же самое полутемное помещение “Ленэмальера”, и сел в свое старое кресло перед тем же самым столом, перед которым сидел и до войны…
И за повседневными делами так плотно позабыл все когда-то бывшее, что даже в последние дни, когда на него стали сыпаться из ниоткуда непонятные и грозные шальмугровые яблоки, ему и в голову не пришло хоть какнибудь связать их в самых робких предположениях с той, первой, совершенно реальной своей тайной.
Зато с той большей быстротой завеса вдруг поднялась перед ним после ночного разговора с дочкой.
И тут обыкновенный человек вдруг усомнился: а действительно ли он такой уж обыкновенный? А может быть… Он не знал еще; в чем же заключается эта его необыкновенность; ведь никому было не известно, где он был, что делал в те два таинственных года.
Что он, бродил, как нищий безумец? Непохоже! Скрывался где-то тут же, в Ленинграде или Москве? Немыслимо, исключено: его убежище было бы моменталь.но открыто.
Боже, воля твоя! С конца 1934 по 1937 год! А ведь экспедиция профессора Светлова отбыла из СССР на неведомый остров как раз в апреле 1935 года. И в Москве благодаря удивительному сцеплению случайностей Светлову пришлось заменить заболевшего хозяйственника и финработника (финработника!) неким А. Коноплевым. Это все совпадения?
Нет, возможно, возможно!
В ленинградской телефонной книжке подряд стоят 10 Коноплевых, из них 3 “А” и 2 “А. А.”.
Да, но нога? Звездообразный шрам по правой лодыжке, бледнорозовый некрасивый шрам, так давно знакомый и так недавно получивший вдруг совершенно неожиданное значение. Сколько лет он был уверен, что шрам этот остался у него от той катастрофы на Арсенальной набережной.
А теперь?…
В письме профессора Ребикова ясно сказано, что шрам образовался на месте рваной раны там, на берегу Хо-Конга… Да и в дневнике… Кстати сказать, сам этот дневник, он-то что? Тоже совпадение…
…Глубокой ночью под непрекращавшиеся всхлипы Светочки, доносившиеся из столовой, в отсутствие Марии Венедиктовны (естественно, что в таком расстройстве чувств она осталась ночевать у брата… Да нет, она не из болтливых, этого опасаться не приходится!) ленинградский главбух Коноплев А. А. встал, не очень-то важно себя чувствуя, с постели, бросил взгляд на градусник, показывавший 38,3, его вечернюю температуру, накинул свой любимый, Марусиными верными руками в первый год их брака сшитый стеганый халат, попал ногами в обожженные еще в Мордвесе, в эвакуации, валенки и, сев в кресло, надолго, до утра ушел в чтение малоразборчивых каракуль тетради. “А. Коноплев. Дневник № 2”? Что ты поделаешь?
Пусть будет - два! А вот почерк - как это объяснить?! И его, и совсем не его… Другого Коноплева?
“…зит неминуемая гибель: римба кишит змеями и хорошо еще, что в этих пестах как будто не водится крупных хищников.
Маленький песчаный пляжик, на котором оставили меня и Кио-Куака, едва ли не единственный клочок сухой земли на десяток километров вокруг. Сухой!
Зеленоватая вода Хо-Кбнга лижет розовый гранит в десятке метров от того места, где я полусижу, полулежу; из-за спины при восточном ветре доносится рокот порогов на второй речке: Ки зовет ее Хе-Кьянг. Справа, совсем близко, начинается подтопляемая приливом полоса мангровых зарослей, к вороненая сталь пистолета покрывается легкой ржавчиной, даже если я подвешиваю кобуру на расстоянии протянутой руки на спутанные ветки гибиска.
