Четыре раза в небе появлялись маленькие, узкие, как черточки, солнца и, поиграв всеми цветами радуги, исчезали вдали. Потом наступила полная тьма. Звезды скрылись из виду. Лишь несколько неясных бледных пятен металось по невидимому небу. Так прошло около получаса. Затем одно из белесых пятен посветлело, расширилось и рассыпалось по небу мириадами звезд. Из-за горизонта выплыло пылающее фиолетовое солнце. Оно проплыло над площадью и повисло у декоративной колоннады, вспыхнув сначала синим пламенем, а затем превратилось в ослепительно белый диск, каким и положено быть солнцу.
— Это не наше старое солнце. Это другое солнце, — сказал мне отец. — Наше старое солнце взорвалось миллион лет тому назад.
Я встал на ноги и осмотрелся. Над площадью вился легкий туман. От земли, травы и кустов бузины подымались испарения. Собравшийся на площади народ стал понемногу растекаться.
Я оборотился лицом к памятнику, отлично мне известному. Это была бронзовая статуя бородатого мужчины, опирающегося рукой о спину бронзового спрута. На подножии памятника поблескивали металлические слова:
«Математик Василий Дмитриевич Матвеев».
— Открытие этого человека сделало возможным перелет Земли к другому солнцу, — сказал мне отец.
— Он жил в седой древности, — повторил я где-то слышанную фразу.
— Да, это было в седой древности, — сказал отец. — Седой древности теперь, но бывшей когда-то златокудрой молодостью.
Солнце перевалило за полдень, когда в знойном мареве встали сияющие минареты и дворцы старинной столицы Хорезма. Они словно парили в воздухе — изумительно стройные, легкие, невесомые. То было волшебное видение, город из восточной сказки. Да, он был лучше, гораздо лучше, чем рисовался в моем ограниченном воображении. Ничего не скажешь: эти парни из Академии архитектуры Востока не, зря едят свой хлеб. Как и мой друг Мухтар, один из инициаторов возрождения былой красоты Куня-Ургенча.
Поскольку в Куня-Ургенч я попал впервые, пришлось изрядно поработать языком, спрашивая людей о местонахождении института, где подвизался Мухтар. Центр оказался на окраине Куня-Ургенча, в густом парке, в котором тихо шелестели водометы и сонно дремали финиковые пальмы — северный вид, выведенный ботаниками к столетию Октября.
Я остановился, любуясь зданием, похожим на дворец какого-нибудь сельджукского султана. У входа на скамье сидела миловидная девушка в белом.
— Где тут Институт реанимации? — спросил я.
— Он перед вами, — удивленно сказала девушка, едва взглянув на приезжего чудака.
— Мне бы Мухтара.
Она широко раскрыла красивые карие глаза.
— Доктора Рахманова?
По интонации, с какой она произнесла это, я понял: Мухтар для нее не просто «доктор Рахманов».
Улыбнувшись мне, она встала:
— Идемте. Он на месте.
Миновав длинный коридор, мы свернули налево, в полукруглый зал. Девушка показала на тисненную золотом табличку «Главный врач» и, еще раз пристально взглянув на меня, ушла.
Я приблизился к двери с табличкой, постучал.
— Войдите, войдите! — отозвался знакомый голос.
Я бесшумно открыл дверь.
Сидя за столом в углу просторной комнаты, Мухтар, не поднимая головы, копался в груде микролент.
— Разрешите?
Тут он вскинул глаза — и взвился над столом. Свалив по пути несколько книг, бросился ко мне.
— Так это ты?! Эх, забери тебя шайтан!.. — Мухтар обнял меня, похлопал по спине.
Пока мы здоровались и расспрашивали друг друга, я незаметно разглядывал друга и был неприятно поражен: раньше его пышущее здоровьем лицо напоминало румяный гранат, а теперь казалось болезненным. Широкий лоб, преждевременные морщины под глазами делали Мухтара похожим на старого ученого. И я припомнил разговоры московских коллег о том, что «Рахманов ведет новую линию в реанимационной биологии и сколотил группу талантливых энтузиастов». Потом я подумал, что много сил отнимает у Мухтара и его вторая страсть — искусствоведение.
Имея в виду мои видеописьма, где я высказывал желание лично ознакомиться с красотами возрожденного Хорезма X–XI веков, Мухтар спросил:
— Прибыл перелистать странички истории, так, что ли?
— Ты угадал, яшули, — усмехнулся я.
— Надолго?
— Месяц-полтора, не больше.
— Жаль, что мало, — вздохнул он. — Будешь жить у меня, друг историк.
— Согласен и благодарю… А как у тебя дела?
— Все о’кэй, — невесело пошутил Мухтар. — Все по-старому.
— Неправда. Ты кое-что скрыл. Например, ты нашел невесту.
— Кто сказал? — Мухтар отвел взгляд.
— Она сама.
— Смотри-ка, да ты прямо сыщик. От тебя ничто не ускользнуло.
Он рассмеялся. На мгновение его выразительные глаза оживились.
Тут без стука вошла Айсенем с кипой микролент в руках.
— Это мой друг, — ласково сказал ей Мухтар. — Но я вижу, вы успели познакомиться. — Лукавый взгляд в мою сторону. — Оказывается, он все выпытал.
Айсенем чуть зарделась от смущения.
— Я ничего не говорила, — возразила она с милой улыбкой.
— Этот человек умеет понимать и несказанное. — Мухтар подмигнул мне.
Айсенем молча прошла к столу и, свалив на него ворох микролент, ушла.
Я горячо пожал Мухтару руку.
— Поздравляю! Очень хорошая девушка.
